|
К 85-летию со
дня смерти В.И.Ленина
Ленин как тип революционного вождя
Из лекции М.Н.Покровского на курсах секретарей
укомов. Опубликовано в журнале «Под знаменем марксизма» № 3, 1924 год.
От редакции. В
январе нынешнего года исполнилось 85 лет со дня смерти В.И.Ленина. В
этом номере РК мы публикуем первую
часть воспоминаний о В.И.Ленине, написанных одним из его соратников по
борьбе - большевиком и известным
историком М.Н.Покровским.
Покровский Михаил Николаевич (1868 - 1932) - член
большевистской партии с 1905
г., видный советский государственный и общественный
деятель, историк. Принимал активное участие в революции 1905-1907 гг., был
членом Московского комитета партии. На V (Лондонском) съезде РСДРП избран
кандидатом в члены ЦК. С 1908 по 1917 г. - в эмиграции. В годы реакции
примыкал к отзовистам и ультиматистам, а затем к группе «Вперед», с которой
порвал в 1911 г.
В 1917 г.
возвратился в Россию, принимал участие в вооруженном восстании в Москве,
был членом За- москворецкого революционного штаба. С ноября 1917 по март 1918 г. - председатель
Московского Совета. Некоторое время примыкал к группе «левых коммунистов»,
выступал против подписания Брестского мирного договора. С 1918 г. - заместитель
наркома просвещения РСФСР. В 1923 - 1927 гг. активно участвовал в борьбе с
троцкизмом, В различные годы руководил Коммунистической академией,
Институтом истории АН СССР, Институтом красной профессуры. С 1929 г. - академик.
Неоднократно избирался в состав ВЦИК и ЦИК СССР.
...Первый из вопросов, которых я хотел бы коснуться,
звучит так: что именно сделало Ленина вождем? Мы, марксисты, не
можем рассматривать личность, как творца истории. Для нас личность есть тот
аппарат, через который история действует. Может быть, когда-нибудь эти
аппараты будут создаваться искусственно, как мы теперь строим искусственно
электрические аккумуляторы. Но пока этого нет. Пока эти аппараты, через
которые действует история, эти аккумуляторы общественного процесса рождаются
стихийно. И вот какие качества делают человека пригодным для роли вождя? На
Ленине и на некоторых параллелях Ленина с другими политическими деятелями
это, по-моему, вырисовывается с чрезвычайной яркостью.
Мне кажется, что основным качеством Ильича теперь, когда
оглядываешься на прошлое, является его колоссальное политическое мужество.
Политическое мужество, это не то что обычная храбрость. Среди
революционеров масса храбрых людей, которые не боятся ни виселицы, ни
веревки, ни каторги. Но эти люди боятся взять на свою ответственность
большие политические решения. Характерная черта Ильича заключалась в том,
что он не боялся брать на свою ответственность политические решения какого
угодно размера. Он не отступал в этом отношении ни перед каким риском, брал
на свою ответственность шаги, от которых зависела участь не только его
личности, не только его партии, но всей страны и до некоторой степени
мировой революции. Это было до такой степени необыкновенное явление, что
Ильич всегда все свои выступления начинал с очень маленькой кучкой, потому
что находилось очень немного столь же дерзких людей, которые осмеливались
за ним идти. Я вам напомню историю проповеди вооруженного восстания в
1904-1905 годах. Эта картина нам кажется сейчас грандиозной, когда мы знаем
дальнейшее, но современным обывателям она казалась смешной. Человек в
разорванном пиджаке, сидя в г. Женеве, объявил войну не на жизнь, а на
смерть — кому? — российскому самодержавию, управляющему 120-миллионною
страною, с сотнями тысяч шпиков и миллионом штыков. Он бросил этот вызов. Я
помню, как к этому относилась буржуазная профессура. Там слово «товарищ»
произносилось не иначе как с усмешкой. Это явный дурак. Человек, который
идет за Лениным,— это один из тех дураков, которые думают, что в России
можно устроить вооруженное восстание. Ленин не убоялся этих насмешек и
вообще не убоялся грандиозности этой задачи, не убоялся и того, что это
значило звать к пролитию крови и что кровь будет пролита. Несмотря на то
что первая попытка не удалась, Ильич не пал духом. Много было людей,
которые после декабря 1905 года впадали в истерику и говорили, что теперь
Ленину ничего не осталось, как пустить себе пулю в лоб, — но он не пустил
себе пулю в лоб. Первое не удалось—удастся второе, третье. Февраль 1917
года оправдал эту тактику Ленина, тактику призыва к вооруженному восстанию.
Это одна сторона. Но у него было политическое мужество и
в другую сторону. Первая революция не удалась. Начался отлив. Начались
споры о том, находимся ли мы перед маленькой паузой революции — точка
зрения подавляющего большинства революционеров — или же перед длительным
антрактом, когда нужно расположиться по-иному, снять с себя грим,
революционные костюмы и перегримироваться по-новому? Ильич не сразу решил в
пользу антракта, но после приблизительно годичных размышлений он пришел к
заключению — не пауза, а длительный антракт. Надо перестраиваться
по-мирному. И вот человек, который призывал к вооруженному восстанию,
начинает призывать к чтению газеты «Россия», где печатались
стенографические отчеты о заседаниях Государственной думы (Анализ
стенографических отчетов III Государственной думы см., например, в статье
«Аграрные прения в III Думе» (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т.
17. С. 308—322). Ред.). Какой град насмешек вызвало это на Ленина —
на этот раз не из буржуазной, а из нашей среды! Кто над ним не издевался,
кто не вешал на него собак! Человек размагнитился, в нем ничего от
революционера не осталось. Надо отозвать фракцию, ликвидировать думскую
фракцию, надо призывать немедленно к вооруженному восстанию. Я не буду
называть имен, но я не могу забыть, как один товарищ, теперь с честью
работающий в одной из союзных республик, выступал среди парижской эмиграции
с речью о немедленном вооруженном восстании. По его мнению, для восстания
все элементы налицо. Правда, матушка-революция немного прилегла отдохнуть,
но она сейчас же встанет и опять все начнет полыхать, как прежде. Я не
стану скрывать, что и я был из тех, которые так думали. Я зашел к Ильичу и
имел с ним длительный разговор, часа два, — может быть, самый длительный из
всех моих разговоров с ним. Я ему доказывал, что тот курс, который он
берет, прямехонько ведет в болото реформизма и ревизионизма, что он толкает
русских рабочих от революции к бернштейнианству. Ильич мне ответил, что
русская история совершенно гарантировала русского рабочего от такого
поворота. У нас, говорил он, классовые противоречия так остры, что можно не
беспокоиться о том, что русский рабочий пойдет за реформистами. Он в то же
самое время защищал легальную печать и думскую фракцию. Думу мы используем,
говорил он. Я с ним не согласился и ушел в группу «Вперед», хотя не
разделял взгляда названного мною товарища, что сейчас нужно делать
вооруженное восстание, — но я думал, что пройдет 3-4 года, опять наступит
революционная ситуация. Я имел в виду тогда уже ясно обрисовывавшуюся в
перспективе войну, которая должна была выбить рабочее движение из «мирной
колеи». Стоит ли перестраивать всю партию, стоит ли производить, выражаясь
словами тов. Бухарина, грандиозную бузу, раскол партии, для того чтобы
перестроиться на 3-4 года? Это операция, которая не окупит издержек. Что же
оказалось? Фракция была использована именно во время войны чрезвычайно
удачно. Легальная печать еще лучше была использована. Вы знаете, что
«Правда» из Питера явилась инициатором забастовок в Харькове. Харьковские
печатники забастовали после статей «Правды» о забастовке в других
производствах в Харьковской губернии. В Харькове на месте они не могли
связаться. Всякая организация была задушена. Из Питера «Правда» могла
дирижировать, и очень удачно. Таким образом, и думская фракция, и газеты
легальные были использованы наилучшим образом и, несомненно, сыграли
огромную роль в том пролетарском движении, которое началось после Лены и
закончилось летом 1914 года, чем-то действительно напоминавшим революцию.
Если бы не было легальной печати и думской фракции, ничего этого не было бы
достигнуто. Подпольные кружки этого добиться не смогли бы. Но он отнюдь не
переоценивал «возможностей». В газетах мелькнуло воспоминание о том, как
Ильич давал инструкции думской фракции, как он разговаривал с тов.
Бадаевым. Бадаев пришел к Ильичу от думской фракции с вопросом, как ему
говорить по поводу какого-то довольно сложного кадетского проекта. Ильич
расхохотался и сказал (приблизительно): «Чего тебе слушаться, просто выйди
на трибуну и обругай буржуев. Затем тебя и послали в Думу, чтобы там был
слышен голос рабочего, а это ты предоставь литераторской группе при
фракции, она все это разработает, а сам над этим головы не ломай. Это
совершенно ненужно». Ильич правильно оценивал роль фракции. Он оценивал ее
как известного рода рупор, через который рабочий класс мог говорить. Без
этого рупора обойтись было нельзя. Но для того, чтобы сделать этот поворот
к «думизму», Ильичу нужно было исключительное политическое мужество.
Больше, чем для того, чтобы призвать к вооруженному восстанию. Его
меньшевиком в глаза называли. Ему говорили: какая же теперь разница между
вами и Мартовым? Разница, однако, как вы знаете, была…
Совершенно та же история повторилась с Брестским миром.
Центральный Комитет все время официально вел на революционную войну. Нас в
этом направлении воспитывали. В Бресте мне пришлось иметь чрезвычайно
трогательный, почти трагический разговор с нашими военнопленными, которые
меня спрашивали, скоро ли они смогут вернуться на родину. Я им сказал:
«Товарищи, запаситесь терпением,— очень не скоро, потому что немцы ставят
невозможные условия. Стать на колени перед немецким империализмом мы не
можем. Мы будем воевать». Представьте, эти несчастные люди, которые
протомились в плену уже очень долго, были со мною согласны. Они проводили
меня возгласами: «Да, да, товарищ, не уступайте! Мы потерпим». Так что
совершенно серьезно — не хочется употреблять эсеровского термина,— мы
находились в «жертвенном» настроении. Мы знали, что в этой революционной
борьбе большая часть из нас погибнет. Мы не знали, что Ильич в это время
внутри Центрального Комитета уже протестовал против революционной фразы и
говорил, что войны вести не с чем и не для чего и что она, кроме разгрома
Советской России, ни к чему не приведет (См.: Ленин В. И. Полн.
собр. соч. Т. 35. С. 243-252, 255-258. Ред.). Поэтому для нас было
как удар грома из ясного неба, что по инициативе Ильича ЦК принял немецкий
ультиматум. Я помню, я был до такой степени возмущен, что у меня не хватило
духу подойти к Ильичу в Екатерининском зале Таврического дворца и с ним
поздороваться. Мне казалось, что случилось морально ужасное до невероятных
пределов. Этим объясняется тот факт, что известная часть откололась в
группу левых коммунистов на той почве, что мы, стоя за осуществление
лозунга, который мы фактически провозгласили,— потому что мы, подписав и
заявив в Бресте, что мы войну прекращаем, но мира не заключаем, фактически
пошли уже на революционную войну в случае немецкого нападения, — теперь,
когда на нас напали, на это разбойничье нападение должны были отвечать. Мы
спрашивали немецких офицеров в Бресте: возможно ли, что немцы пойдут на нас
войною? Я помню ответ одного офицера: «Мы не разбойники». На это разбойничье
нападение оставалось как будто одно —защищаться. Вдруг Ильич говорит: не
защищаться, а сдаваться. Повторяю, для этого нужно было колоссальное
политическое мужество, колоссальная уверенность в том, что иного выхода
нет.
В Питере было огромное одушевление в то время среди
рабочих. Целые заводы приходили записываться в Красную гвардию. Я приехал в
Москву, стал выступать здесь перед рабочими собраниями и увидел, что
настроение ниже на 50%, что даже московский пролетариат не идет на
революционную войну, а о крестьянстве и говорить нечего. Ясно, что воевать
не с чем, даже независимо от того, правильна ли была дипломатическая линия
Ильича, которую оправдала германская революция. Но, независимо от этого,
нельзя было воевать, когда масса не хотела воевать. Ильич был глубочайшим
образом в данном случае прав. Но в верхах партии настроение было такое, что
нужно было иметь громадное политическое мужество, чтобы взять на себя
ответственность, чтобы сказать среди общей атмосферы революционной войны:
нет, надо заключить мир во что бы то ни стало.
Вот вам три образчика, которые, по-моему, иллюстрируют
эту сторону Ленина.
Попробуйте теперь сравнить с вождем большевиков вождей
других партий. Возьмите эсеров. Люди, несомненно, храбрые. Мы их судили. Я
выступал в качестве прокурора и могу сказать совершенно объективно, что они
держались на процессе великолепно, хотя на 90% им угрожал расстрел. Стали
они у власти летом 1917 года. На их знамени было написано: «Социализация
земли». Что же они сделали из социализации земли? Ничего не сделали. Они
топтались перед этой проблемой, ссылаясь на то, что ужо-тка соберется
Учредительное собрание, даст землю, но не умели придвинуть само
Учредительное собрание ни на вершок и позволяли кадетам его всячески
оттягивать. В конце концов перед самым октябрем принялись разгонять
крестьянские комитеты, которые сами стали брать землю. Что тут нужно было?
Личное мужество? Оно было у эсеров в достаточной степени. Нужно было
политическое мужество, и в гораздо меньшей степени, чем во время Брестского
мира. Отнять землю у помещиков — это гораздо меньше, чем призыв к
вооруженному восстанию в 1905 году. Достаточно было сказать — помещичьи
земли конфискуются, переходят к крестьянам. Ничего подобного. Возьмите
эсеровский проект Маслова, выпущенный в октябре. Он так средактирован, что
помещики могли все свои земли сохранить, потому что на усадьбу оставалось
достаточное количество земли, потребное для владельца, для семьи и всех
работающих в усадьбе. Что же можно было взять? Ничего не возьмешь. Причем
идут всякие оговорки: если хозяйство культурное, если заведены
усовершенствования — тоже трогать нельзя. Что же оставалось для крестьян?
Крестьянам, оказывается, перейдут земли, находящиеся в крестьянской аренде,
то есть то, что предлагали кадеты. Это был проект Маслова, который не
осуществился. Даже на этом настоять они не сумели. Вот вам параллель.
Возьмите лидера эсеров — Чернова. Он был циммервальдец,
то есть сторонник мира, враг войны. Он стоял у власти, был министром — все
время шла война. И он ни разу,— Керенский в своих статьях это ядовито
подчеркивал, у нас, говорит, в министерстве было полное согласие,— ни разу
Чернов не голосовал против войны, против наступления не голосовал, против
смертной казни на фронте не голосовал, а циммервальдец был, и, должно быть,
искренно. Я не имею основания думать, что Чернов — человек неискренний, что
он обманывал публику, а на самом деле в душе был оборонец. Просто человек
политически не мужественный, политически не храбрый и в вожди поэтому не
годящийся.
Вот основное качество Ильича как вождя...
Версия для печати Обсудить на форуме
|
