|
Перед судом
истории
Блеск и нищета «конотопского героя»
И.Ивановский
Подавление восстания Мартына Пушкаря в начале лета 1658
года не привело к радикальному изменению ситуации в пользу сторонников
Выговского. Как и следовало ожидать, разгром Полтавщины без ликвидации
причин конфликта – противоречий
между прозападной казачьей «старшиной» и антипольским крестьянским и
казачьим «демосом» – способствовал лишь переходу вражды в «хроническую
форму». А также – постепенному «сбрасыванию масок» всех действующих сторон
указанной истории.
Вкратце позиции противоборствующих сторон выглядели
следующим образом. Гетман со своими соратниками считал ключевым в решениях
Переяславской Рады первенство именно своей власти в решении всех кардинальных вопросов.
Включая, естественно, и направления внешнеполитической ориентации. Москва,
с неменьшими юридическими основаниями, вытекающими из все тех же
«переяславских» («мартовских») соглашений, акцентировала свою политику прежде всего на том, что население Украины
считалось «подданными» Москвы. Тем более, что хотя
за гетманом сохранялось право собственной внешнеполитической деятельности,
любые договоры с Польшей и Турцией должны были заключаться при участии и с
обязательного согласия царя.
Поэтому явный «крен» Выговского в сторону Варшавы не мог
не вызвать беспокойства Кремля. Кстати, это понимал и сам главный
украинский «западник», избегавший открытого признания своего «полонофильства»
(и тем самым открытого нарушения пунктов Переяславских соглашений) чуть ли
не до Конотопской битвы.
Гладко было на
бумаге…
Между тем движение в сторону Речи Посполитой шло после
Полтавы полным ходом. Подавив очередное восстание в неспокойном регионе, 8
сентября 1658 года под Гадячем гетман открыто выступил за союз с прежде
главным врагом казаков – польской шляхтой. Собственно, поляки в лице
видного дипломата Казимира
Беневского сами предложили украинцам внешне очень
привлекательные условия возвращения
в их подданство – Выговский просто максимально использовал их уступчивость.
Так, по условиям Гадячских соглашений, «Великое
княжество Украинское» в составе Речи Посполитой приобретало огромные права.
Возглавлять его должен был пожизненно избираемый гетьман, с территории
княжества изгонялись униаты, организовывался университет и другие
учреждения национального образования, местная администрация обладала
практически всеми правами руководства независимого государства – за
исключением учета мнений своих союзников, Польши и Литвы, в международных
отношениях. Правда, украинский статус Галичины по-прежнему был под
сомнением…
Весь вопрос заключался в другом – насколько серьезно новые «союзники» Выговского собирались
соблюдать собственные обещания? Увы, уверенности в этом не было даже тогда
– не говоря уже о взгляде из современности. Недаром, вышеупомянутому пану
Беневскому пришлось по прибытии в Варшаву долго убеждать тамошних сенаторов
и сейм ратифицировать подписанные им
соглашения. В конце концов, дипломат прямо признал, что «главное –
подписать», вернув Украину в орбиту польского влияния, а потом можно будет
и «дать задний ход».
Возможности «реверса» закладывались уже в самом тексте
договора. Так, «равноправному украинскому союзнику» отчего-то предписывалось
иметь всего 30 тысяч «реестровых» казаков (кадровых военных) – в 2 раза
меньше, чем было до сих пор. Видимо, на случай, если кандидатура «пожизненно избираемого
гетмана» не будет утверждена королем (процедура чего и была предусмотрена в
Гадяче) с необходимостью последующего подавления возможного недовольства
казаков.
Вообще, история показывает, что излечить польских панов
от их «гонора» в отношении украинского «быдла» не
смогли ни войны Хмельницкого, ни окончательная потеря ими Левобережной
Украины в более поздний период. Яркий пример тому – гайдамацкое восстание в
середине 18 века под ярко выраженными антипольскими и антишляхетскими
лозунгами. Так что надеяться на «порядочность» «польского партнера» в
вопросе выполнения прекраснодушных обещаний можно в той же мере, в какой
незнакомые с войной юнцы безапелляционно изрекают: «Если бы в Сталинграде
победили немцы – сейчас бы мы пили баварское пиво». Забывая, что если бы сей напиток и стал
им доступен при таком исходе Великой Отечественной войны – то, разве
что, как «батракам» (или просто рабам) в хозяйствах «бундесбюргеров».
Конотопская битва – правда и вымысел
Но вернемся к событиям 350-летней давности. Осень
1658-весна 1659-го прошли под знаком реализации намеченного
польско-гетманского союза. Вначале они ограничивались «пробой сил» –
например, неудавшейся попыткой войск Выговского отбить Киев у воеводы
Шереметьева. Когда сам горе-гетман даже попал к русским в плен, но
сумел-таки их обмануть в том, что «произошло недоразумение» – и великодушно
был отпущен на свободу. Затем последовало участие части украинских казаков
в военных операциях польских сил против России.
Ответом стал широкомасшабный военный ответ Москвы.
Возникает вопрос: можно ли назвать его «интервенцией»? С точки зрения
Выговского и его нынешних почитателей,
конечно, да. Но ведь «легитимность» наследника Богдана была на тот
момент даже ниже, чем, скажем, таковая у Ющенко. Виктор Андреевич, несмотря
на свой нынешний смехотворный
3-процентный рейтинг, по крайней мере, избран всеобщим голосованием. Пусть
и в ходе скандального «третьего тура» после учиненного мятежа на Майдане.
А вот его булавоносный предшественник пришел к власти
исключительно в результате интриги с участием верхушки казацкой старшины.
Боясь, как огня, «Черной Рады» -
представительного избирательного собрания широких масс казаков и
остального населения. Формально он являлся лишь «исполняющим обязанности»
при законном гетмане Юрии Хмельницком, к тому же значительная часть территории
Украины и Сечь им просто не контролировались. В
ноябре 1658 года недовольные «западной» политикой Выговского избрали себе
альтернативного руководителя – «наказного гетмана» Ивана Беспалого. Позже
появились и другие лидеры недовольного Левобережья.
Таким образом, в Украине на тот момент наблюдались
реальное «многовластие» и гражданская война. В таких условиях, просто глупо
говорить о союзе всего «украинского народа» с Польшей. Впрочем, и с Россией
тоже – не только прозападная «старшина», но и немалая часть населения, как
минимум Правобережья, относилась к восточному соседу с опаской. Но
Левобережье – о чем свидетельствует пример и Полтавского восстания –
действительно воспринимало Россию, как «братское государство». О какой же
«интервенции» России может идти речь – если ее войска находились на
украинской территории согласно пунктам Переяславских соглашений, а
население в целом относилось к ним с симпатией? Под знаменами воеводы
Трубецкого находилось и 7 тысяч
украинских «левобережных» казаков «наказного» гетмана Беспалого.
Но Выговскому, разумеется, было наплевать на эти
обстоятельства. Дело шло к Конотопскому сражению. Данная битва обросла
таким количество противоречивых оценок, что истину, наверное, установить
просто невозможно. Враждующими группами историков не подвергается сомнению,
разве что только «скелет» происшедшего 29 июня 1659 года у Сосновской
переправы близ старинного украинского города. Этот «консенсус» можно
выразить одной фразой: «Конница князей Пожарского и Львова попала в засаду
соединенной армии Выговского, поляков Потоцкого и татар Мехмед Гирея
(последних было большинство) – и была наголову уничтожена, после чего
главнокомандующий князь Трубецкой снял осаду Конотопа».
Далее начинается разнобой. Украинские историки (особенно
современные) доводят число российских потерь едва ли не до 90 тысяч человек
– россияне уже «снизили планку» с прежних признаваемых 10 тысяч (начало 20
века) до 4 с половиной тысяч погибших. Точно так же диаметрально
противоположно оцениваются и дальнейшие действия Трубецкого: от
«панического бегства, с потоплением большей части оставшихся при переправе»
до «организованного отхода, с эффективным сопротивлением
нападавшим оружейным и пушечным огнем».
Видимо, истина лежит где-то посредине. Так, согласно
«Летописи Самовидца» 17 века, число погибших русских равнялось 20-30
тысячам человек – включая и утонувших при переправе через Сейм, в ходе
отступления Трубецкого на Путивль. С другой стороны, скорее всего, это было
таки отступление, а не позорное бегство наголову разбитого военачальника. В
противном случае ему, несмотря на все прежние заслуги, вряд-ли доверили бы
и дальше возглавлять русскую армию на Украине. Не стоит также отвергать
версию и о панических настроениях в самой Москве, включая намерение царя
«эвакуироваться» в связи с угрозой вторжения победивших при Конотопе
союзников. Даже «грозный» царь Иван в 1571 году не считал зазорным уехать в
Новгород, пока его войска останавливали орду крымского хана в битве под
Молодино.
Хорошо празднует
тот, кто празднует последним.
Так что победа
над Москвой под Конотопом сомнений не вызывает. Дело в другом –
имеет ли смысл делать из нее «символ» успешной антироссийской политики
части тогдашней украинской элиты? Война ведь дело, вообще-то, переменчивое. Удача
стоит то на твоей стороне – то на стороне неприятеля. Тот же Выговский за
полгода до Конотопа был пленен Шереметьевым – но отпущен под очередное
нарушенное обещание о «вечной дружбе с Москвой». В сколь-нибудь серьезной
исторической перспективе имеет смысл оценивать не исход одного отдельно
взятого, пусть и важного, боя – а всей кампании. Ну не празднуют шведы
годовщину Нарвы и других достаточно известных побед Карла XII; а немцы –
успехи своих «котлов» в 1941-42 годах. Потому что были, соответственно, Полтава, Сталинград и Берлин
45 года.
А успех Выговского под Конотопом (достигнутый
прежде всего с помощью нескольких десятков тысяч татарской конницы) был
фактически аннулирован всего через считанные месяцы. Для этого не
потребовалось даже формального российского военного «реванша» – все решило
массовое внутреннее недовольство политикой гетмана. И, конечно же,
возвращение в Крым татар? чьи улусы в их отсутствие здорово потрепали
запорожцы во главе с знаменитым кошевым Иваном
Сирко.
Привилегии казацкой старшине, дарованные ей Гадячем, абсолютно
не интересовали простых крестьян и казаков,
зато в их сердцах глубоко сидела память о польских угнетателях.
Поэтому то, что должно было стать триумфом украинского «западничества» –
ратификация (пусть и с оговорками) Гадячских соглашений Сеймом, - стало
началом быстрого краха этой политики. Как минимум, на тот период. Посланцев
Выговского, читавших текст договора перед народными представителями,
попросту изрубили саблями – чуть позже такая же участь постигла и последнюю
опору гетмана, 10-тысячную армию его наемников под предводительством
«идеолога» украинского «западничества» полковника Юрия Немирича. Самому
горе-победителю под Конотопом осенью пришлось бежать в Польшу: он резонно
решил не рисковать, лично выполняя требование казацкой Рады «сложить
булаву» перед прежними боевыми побратимами - и предпочел «послать ее по
почте».
А уже 17 октября 1659 года состоялась новая
«Переяславская Рада» – где под патронатом «побежденного» Выговским воеводы
Трубецкого казаки подтвердили решения Переяславской Рады 1654 года. А
затем, на созванной по настоянию Трубецкого «Черной Раде» – наиболее
репрезентативном органе народного представительства – были подтверждены
гетманские полномочия Юрия Хмельницкого.
Весьма поучительная и дальнейшая судьба самого
Выговского. Поляки, надо отдать им должное, поначалу «не забыли» заслуг
своего союзника – вознаградив его должностью воеводы Киевского и званием
сенатора. Но, судя по всему, таких «регалий» бывшему гетману было мало. А,
может, как знать, в конце жизни он и
вправду решил вновь поменять покровителей. На этот счет существует две
версии. Первая: экс-гетмана оклеветали, обвинив в «измене». Кстати, с подачи
«родственничка» (женатого на вдове Данилы
Выговского, дочери Богдана Хмельницкого Степаниды) нового гетмана Правобережья
Павла Тетери. После чего польский полковник Маховский и приказал
расстрелять «изменника».
Тем не менее часть историков, в
частности Костомаров, считают, что «измена» Варшаве со стороны «воеводы
Киевского» таки была вполне реальной – Выговский решил начать торг с
Москвой о переходе на ее сторону, при условии гарантий возвращения ему
гетманства. Правда, в своем прежнем стиле: после 10-часового
военно-полевого суда он, как и в 1658 году уверял Маховского и Тетерю в
своей «верности» теперешнему патрону, польскому королю, требуя положенного ему
по статусу королевского суда. Судя по всему, именно поэтому обвинители не
рискнули официально привести приговор, граничащий с самоуправством, в
исполнение. Посему бурная жизнь сего горе-«патриота» была
прервана якобы «случайным» выстрелом какой-то «пешки» из польского отряда,
в чем Маховский, по отдельным данным, потом даже «каялся» в своих
«объяснительных» Варшаве.
К сожалению, кровопролитная гражданская война на Украине
со смертью своего главного «разжигателя» не закончилась. Но это уже тема
для нового разговора. А пока можно лишь поудивляться очередному
доказательству «государственного ума» нашего доморощенного «отца нации»,
додумавшегося лепить икону «героя Украины» из многократного предателя и перебежчика, политического банкрота и
инициатора многолетней братоубийственной резни. Хотя, если подумать, ничего
удивительного в этом нет.
Как говорится, «скажи мне, кто твой друг…»
Версия для печати О
бсудить на
форуме
|
