|
К 200-летию
со дня рождения Чарльза Дарвина
Ч.Дарвин и К.Маркс
К.А.Тимирязев
…В 1859
г. появилось не только «Происхождение видов»
Дарвина, но и «Zur Kritik der politischen Oekonomie» («К критике
политической экономии» – Ред.) Маркса. Это не простое только
хронологическое совпадение; между этими двумя произведениями, относящимися
к столь отдаленным одна от другой областям человеческой мысли, можно найти
сходственные черты, оправдывающие их сопоставление, хотя бы в форме этого
краткого очерка.
В чем же заключалась общая сходственная черта этих двух
революций, одновременно проявившихся в 1859 году? Прежде всего в том, чтобы
всю совокупность явлений, касающихся в первом случае всего органического
мира, а во втором – социальной жизни человека и которые теология и
метафизика считали своим исключительным уделом, изъять из их ведения и
найти для всех этих явлений объяснение, заключающееся «в их материальных
условиях, констатируемых с точностью естественных наук» (см. К.Маркс, «К
критике политической экономии, М., Госполитиздат, 1953, стр.7»).
Как Дарвин, усомнившись в пригодности библейского учения
о сотворении органических форм, к которому так или иначе прилаживалась
теологически или метафизически настроенная современная ему наука, нашел
действительное объяснение для происхождения этих форм в «материальных условиях»
их возникновения, так и Маркс, как он сам пояснил, усомнившись в
гегелевской метафизической «философии права», пришел к послужившему ему
«путеводной нитью» во всей его последующей деятельности выводу, что
«правоотношения и формы государственности необъяснимы ни сами из себя, ни
из так называемого человеческого духа, а берут основание из материальных
условий жизни». Оба учения отмечены общей чертой искания начального
исходного объяснения исключительно в «научно-изучаемых», «материальных»
явлениях, что у Маркса определенно выразилось в обозначении всего его
научного направления словами: «экономический материализм» и
«экономическое понимание истории».
Способ производства материальной жизни и определяет тот «реальный базис»,
на котором возвышаются «как надстройки» «все юридические, политические,
религиозные художественные, философские, выражаясь кратче, – идеологические
формы. Но «на известных ступенях своего развития эти материальные
производительные силы общества вступают в столкновение с ранее существовавшими
производственными отношениями», и эти последние «из форм развития
производительных сил превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха
социальной революции. С этой переменой экономической основы рушится
и вся громадная ее надстройка». Я продолжаю эти цитаты классических
афоризмов Маркса вплоть до слова революция, потому что вокруг него
чаще всего вертится спор об отношении учения Дарвина к учению Маркса.
Говорят, дарвинизм – это учение об эволюции, а эволюция – будто бы прямая
противоположность революции. У Дарвина слова «революция» не встречается и,
вероятно, потому, что в биологии это слово вызывало еще свежее воспоминание
о «Revolutions du globe» («Переворотах на земном шаре») Кювье, под которыми
разумелись вымышленные геологами катаклизмы, совершающиеся будто бы с
быстротой какой-нибудь театральной частой перемены декораций и
сопровождавшиеся исчезновением целых населений земли и сотворением новых.
Но зато у единственного унаследовавшего качества своего отца Дарвина
Джорджа, известного астронома, мы встречаем подробное развитие мысли о
научной, гомологической связи (а не простой риторической только аналогии)
между понятиями о революции как в сфере явлений политических, так и в сфере
явлений космических и просто механических.
В своих объяснениях и Дарвин, и Маркс исходили из
фактического изучения настоящего, но первый, главным образом, для
объяснения темного прошлого всего органического мира. Маркс же, главным
образом, для предсказания будущего, на основании «тенденции» настоящего, и
не только предсказания, но и воздействия на него, так как, по его словам,
философы занимаются тем, что каждый на свой лад «объясняют» мир, а дело в
том, как его «изменить». Но и здесь следует сделать оговорку – указать, что
Дарвин, дав не «свое» философское, а основанное на изучении
действительности объяснение, заставил людей обратить внимание на тот
процесс созидания новых органических форм (искусственный отбор), которым
они пользовались полусознательно, помог довести его до тех изумительных
результатов, до которых он доведен, например, Бербанком – этим современным
рабочим-чудотворцем, творцом новых органических форм.
Основными исходными материальными факторами,
определяющими историческое развитие человечества, Маркс признает факторы
экономические, все остальное является «идеологической надстройкой». Главным
фактором развития органических форм Дарвин признает исторический процесс,
метафорически названный им «естественным отбором» (элиминация Огюста Конта)
и вытекающий из закона перенаселения, обыкновенно называемого законом Мальтуса.
Это, как известно, ставилось Дарвину в укор Чернышевским и особенно
Дюрингом, но предъявлявшие это обвинение, очевидно, не знали или забыли,
что сам Мальтус заимствовал свой закон у натуралистов, применявших его уже
ранее к растениям и животным (Линней, Франклин). Но в чем же заключается
это явление естественного отбора? В приспособлении организмов к условиям их
существования, в нем заключается ключ к пониманию органического мира,
объяснение его основной загадки. Это слово «приспособление» стало лозунгом
современной биологии; биологу становилось понятным только то, что
приспособлено, потому что ему становилось понятным его историческое
происхождение. Геккель, мастер на составление новых названий, для всей этой
области биологии, изучающей явления приспособления, предложил новое
название – экология. Этому слову повезло особенно в Америке, где,
например, рядом с физиологией растений утвердилась новая наука экология.
Но это слово происходит от того же греческого корня, как и экономия,
экономика. Вместо того чтобы придумывать новые слова, не лучше ли было
сохранить старое, указывающее на полное сходство понятий. Поэтому я уже
несколько лет тому назад предложил назвать эту часть ботаники просто экономикой
растений. Таким образом, и у Дарвина, и у Маркса мы встречаемся с
полным сходством исходных факторов изучаемых ими исторических процессов,
проявляющихся даже в полном тождестве их словесного обозначения. И здесь и
там мы встречаемся с экономическим использованием условий своего
существования.
Но сходство этим не ограничивается; оно распространяется
и на ближайшие продукты этого
экономического процесса. По Марксу, на первых же стадиях развития
деятельность человека при переходе его от животного выразилась в
изобретении орудий производства: «изготовление рабочих орудий… специфически
характеризует человеческий процесс труда; а потому Франклин определяет
человека как: a toolmaking animal, т.е. как животное, изготовляющие рабочие
орудия». К.Каутский, передавая эту мысль Маркса, пользуется свойствами
немецкого языка для удачной игры слов; животные могут finden (находить)
орудия в природе, и только человек умеет их erfinden (открывать,
изобретать). Рутерфорд в одной из своих последних речей очень наглядно
изобразил эти первые ступени человеческой изобретательности: дело сводилось
к последовательному сосредоточению того же запаса энергии в наименьшем
пространстве – дубина обрушивалась на более или менее значительную
поверхность, топор или нож уже ограничивал действие одной линией и,
наконец, копье или стрела сосредотачивала его в одной точке.
Но в чем же состоял процесс приспособления животных и
растений к условиям их существования, как не в выработке органов, т.е.
орудий? (На это указывает и Маркс, см. К.Маркс и Ф.Энгельс, Соч., т.23,
стр. 383, прим. 89). И здесь опять простое словесное сближение делает это
очевидным. В былое время, еще в начале 19 века, русские ученые называли
организмы, организованные тела телами «орудийными». К объяснению, почему
живые существа являются телами орудийными – организмами, сводилось, по Дарвину,
главная задача естествоиспытателя, желавшего себе объяснить их
происхождение. Уже в первом дошедшем до нас наброске его теории он говорит:
«Мы должны смотреть на каждый сложный механизм или инстинкт как на длинный
исторический итог полезных приспособлений, подобный произведениям
искусства». Следовательно, основой для объяснения Дарвином происхождения
органических форм и Марксом форм человеческого общества являются
экономические условия существования, а одним из первых продуктов этой
деятельности является выработка орудий. Но точно ли это направление
деятельности характеризует только первые шаги первобытного человека? Не с
тем ли же явлением встречаемся мы и на высших ступенях этой деятельности?
Бэкон, в котором Маркс и Энгельс видят первого предвозвестника того
мировоззрения, которое легло в основу их «исторического материализма»,
Бэкон, этот «вестник», возвестивший миру пришествие «царства человека»,
т.е. царства науки и победы человека над природой, так характеризовал
современное ему направление деятельности возникшей опытной науки: «Nec
manus nuda nec intellectus sibi permissus multum valet; instrumentis et
auxilis res perficitur» – «Голая рука и разум, сами себе предоставленные,
многого не стоят, делается дело орудиями и другими пособиями». И не только
на заре зарождения современной науки, а и в период ее полного развития в 20
веке встречаемся мы с той же мыслью. Известный физик Винер в своей
замечательной речи «Расширение области наших чувственных восприятий»
указывает, что важнейшие успехи физики тесно связаны с изумительным
усовершенствованием инструментов, представляющих только как бы подражание
органам чувств этих, по меткому выражению И.П.Павлова, «анализаторов»
внешнего мира. Наконец, едва ли не с большей рельефностью высказал ту же
мысль со свойственным ему остроумием Больцман, говоря о Кирхгофе, как
изобретателе спектроскопа: «Он сделал из глаза как бы совершенно новый
орган». Таким образом, интересуемся ли мы происхождением всего
органического мира или человеческого общества, в основе мы встречаемся с
экономическим процессом производства – будет ли то первоначальное
производство органического вещества растением или венец деятельности
человека – производство знания – наука, один из первых вопросов сводится к
изучению происхождения органов или орудий этого производства. Такова
аналогия между историческим материализмом и дарвинизмом в той области, где
их объекты совершенно различны: у одного – человек, у другого – мир
животных и растений. Но есть еще часть дарвинизма, где и объект изучения у
них тот же. Через двенадцать лет после появления «Происхождения видов» и
«Zur Kritik» вышло «Происхождение человека» Дарвина. Не ограничиваясь
биологической стороной вопроса, Дарвин перешел и на социологическую почву,
поскольку рассмотрение ее было необходимо для доказательства происхождения
человека от животного типа, и в двух замечательных главах ответил, что все
умственное и нравственное превосходство над животными (вся идеологическая
надстройка, как бы выразился Маркс берет начало в двух материальных особенностях
– в развитии высшей области нервной системы, в головном мозге, и его
результате – развитии умственных способностей и в развитии «социального
инстинкта», присущего и высшим животным. Таким образом, социальный
инстинкт, общественность и у него, как и у Маркса, является исходным
началом естественноисторического процесса развития умственного и
нравственного облика человечества.
Таковы некоторые черты сходства в основных идеях этих
двух великих произведений, появление которых так удивительно совпало и, следовательно,
исключает всякую возможность непосредственного влияния. Но является вопрос:
эти два великие человека, в течении более двадцати лет жившие в таком
близком соседстве (на расстоянии одного часа езды), приходили ли они в
непосредственное общение? Мы имеем на этот счет свидетельство зятя Маркса –
Эвелинга. Он категорически заявляет, что Маркс, этот феноменальный чтец,
вероятно по своей начитанности не имевший себе подобного, тщательно изучил
все произведения Дарвина и, когда вышел первый том «Капитала» (вторым
изданием в 1873 г.),
послал его Дарвину, который ответил следующим письмом: «Благодарю Вас за
оказанную мне честь, выразившуюся в присылке Вашего великого труда
«Капитал». От всего сердца желал бы, чтобы более основательное понимание
глубоких и важных вопросов общественной экономии делало бы меня более
достойным этого подарка. Хотя области наших исследований так далеки одна от
другой, я все же убежден, что мы оба одинаково стремимся распространять
знание, и это знание, в конце концов, послужит на благо человечества.
Уважающий Вас и преданный Чарлз Дарвин».
Закончу эту краткую заметку тем, с чего начал. Отмечая
упущенную в свое время годовщину 1859 г. и значение ближайшего десятилетия –
тех шестидесятых годов, которые по справедливости можно назвать
десятилетием Дарвина и Маркса, – остановимся на том, что оба они шли под
знаменем естествознания. Оба в естествознании видели единственную прочную
основу своих революционных учений, призванных встряхнуть до самой глубины и
«сознание», и «бытие» всего человечества. Не ясно ли, что именно в науке, в
естествознании, а не в мистических и метафизических словоизвержениях, не в
бессмысленных футуристических потугах или призывах вернуться на путь
«свободной классической эротики», не в этих всех пережитках позорно
издыхающей буржуазной культуры должна быть заложена основа идущей на смену
ей культуры пролетарской – культуры будущего. Это предсказывал еще в 1831 г. Огюст Конт,
говоря, что из всех классов пролетариат наиболее способен понять и
воспринять тот умственный переворот, который несет с собой положительная
философия – философия науки.
Впервые
напечатано в журнале «Пролетарская культура» № 9-10 за 1919 год.
Версия для печати Обсудить на
форуме
|
