Воспоминания М.Горького о В.И.Ленине
Продолжение
Начало в
РК-36, 37
…Был в нём некий магнетизм, который притягивал к нему
сердца и симпатии людей труда. Он не говорил по-итальянски, но рыбаки
Капри, видевшие и Шаляпина, и немало других крупных русских людей, каким-то
чутьём сразу выделили Ленина на особое место. Обаятелен был его смех, –
«задушевный» смех человека, который, прекрасно умея видеть неуклюжесть
людской глупости и акробатические хитрости разума, умел наслаждаться
детской наивностью «простых сердцем».
Старый рыбак, Джиованни Спадаро, сказал о нём:
– Так смеяться может только честный человек.
Качаясь в лодке на голубой и прозрачной, как небо,
волне, Ленин учился удить рыбу «с пальца» – лесой без удилища. Рыбаки
объясняли ему, что подсекать надо, когда палец почувствует дрожь лесы:
– Кози: дринь-дринь. Капиш?
Он тотчас подсёк рыбу, повёл её и закричал с восторгом
ребёнка, с азартом охотника:
– Ага! Дринь-дринь!
Рыбаки оглушительно и тоже, как дети, радостно
захохотали и прозвали рыбака:
«Синьор Дринь-дринь».
Он уехал, а они всё спрашивали:
– Как живёт синьор Дринь-дринь? Царь не схватит его,
нет?
Не помню, до Владимира Ильича или после его, на Капри
был Г.В.Плеханов.
Несколько эмигрантов каприйской колонии – литератор
Н.Олигер, Лоренц-Метнер, присуждённый к смертной казни за организацию
восстания в Сочи, Павел Вигдорчик и ещё, кажется, двое – хотели
побеседовать с ним. Он отказался. Это было его право: он – был больной
человек, приехал отдохнуть. Но Олигер и Лоренц говорили мне, что он сделал
это в форме очень обидной для них. Нервозный
Олигер настаивал, что Г.В. сказано было нечто об «усталости от обилия
желающих говорить, но не способных делать». Он, будучи у меня,
действительно не пожелал никого видеть из местной колонии, – Владимир Ильич
видел всех. Плеханов ни о чём не расспрашивал, он уже всё знал и сам
рассказывал. По-русски широко талантливый, европейски воспитанный, он любил
щегольнуть красивым, острым словцом и, кажется, именно ради острого словца
жестоко подчёркивал недостатки иностранных и русских товарищей. Мне
показалось, что его остроты не всегда удачны, в памяти остались только
неудачные: «не в меру умеренный Меринг», «самозванец Энрико Ферри, в нём
нет железа ни золотника» – тут каламбур построен на слове ферро – железо. И
всё – в этом роде. Вообще же он относился к людям снисходительно,
разумеется, не так, как бог, но несколько похоже. Талантливейший литератор,
основоположник партии, он вызвал у меня глубокое почтение, но не симпатию.
Слишком много было в нём «аристократизма». Может быть, я сужу ошибочно. У
меня нет особенной любви к ошибкам, но, как все люди, я тоже ошибаюсь. А
факт остаётся фактом: редко встречал я людей до такой степени различных,
как Г.В.Плеханов и В.И.Ленин. Это и естественно: один заканчивал свою
работу разрушения старого мира, другой уже начал строить новый мир.
Жизнь устроена так дьявольски искусно, что, не умея
ненавидеть, невозможно искренно любить. Уже только эта одна, в корне
искажающая человека, необходимость раздвоения души, неизбежность любви
сквозь ненависть осуждает современные условия жизни на разрушение.
В России, стране, где необходимость страдания
проповедуется как универсальное средство «спасения души», я не встречал, не
знаю человека, который с такой глубиной и силой, как Ленин, чувствовал бы
ненависть, отвращение и презрение к несчастиям, горю, страданию людей.
В моих глазах эти чувства, эта ненависть к драмам и
трагедиям жизни особенно высоко поднимают Владимира Ленина, человека
страны, где во славу и освящение страдания написаны самые талантливые
евангелия и где юношество начинает жить по книгам, набитым однообразными, в
сущности, описаниями мелких, будничных драм. Русская
литература – самая пессимистическая литература Европы; у нас все книги
пишутся на одну и ту же тему о том, как мы страдаем, – в юности и зрелом
возрасте: от недостатка разума, от гнёта самодержавия, от женщин, от любви
к ближнему, от неудачного устройства вселенной; в старости: от сознания ошибок
жизни, недостатка зубов, несварения желудка и от необходимости умереть.
Каждый русский, посидев «за политику» месяц в тюрьме или
прожив год в ссылке, считает священной обязанностью своей подарить России
книгу воспоминаний о том, как он страдал. И никто до сего дня не догадался
выдумать книгу о том, как он всю жизнь радовался. А так как русский человек
привык выдумывать жизнь для себя, делать же её плохо умеет, то весьма
вероятно, что книга о счастливой жизни научила бы его, как нужно выдумывать
такую жизнь.
Для меня исключительно велико в Ленине именно это его
чувство непримиримой, неугасимой вражды к несчастиям людей, его яркая вера
в то, что несчастие не есть неустранимая основа бытия, а – мерзость,
которую люди должны и могут отмести прочь от себя.
Я бы назвал эту основную черту его характера
воинствующим оптимизмом материалиста. Именно она особенно привлекала душу
мою к этому человеку, – Человеку – с большой буквы.
В 17-18 годах мои отношения с Лениным были далеко не
таковы, какими я хотел бы их видеть, но они не могли быть иными.
Он – политик. Он в совершенстве обладал тою чётко
выработанной прямолинейностью взгляда, которая необходима рулевому столь
огромного, тяжёлого корабля, каким является свинцовая крестьянская Россия.
У меня же органическое отвращение к политике, и я плохо
верю в разум масс вообще, в разум же крестьянской массы – в особенности.
Разум, не организованный идеей, – ещё не та сила, которая входит в жизнь
творчески. В разуме массы – нет идеи до поры, пока в ней не будет сознания
общности интересов всех её единиц.
Тысячелетия живёт она стремлением к лучшему, но это
стремление создаёт из плоти её хищников, которые её же порабощают, её
кровью живут, и так будет до поры, пока она не осознает, что в мире есть
только одна сила, способная освободить её из плена хищников, – сила правды
Ленина.
Когда в 17 году Ленин, приехав в Россию, опубликовал
свои «тезисы», я подумал, что этими тезисами он приносит всю ничтожную
количественно, героическую качественно рать политически воспитанных рабочих
и всю искренно революционную интеллигенцию в жертву русскому крестьянству.
Эта единственная в России активная сила будет брошена, как горсть соли, в
пресное болото деревни и бесследно растворится, рассосётся в ней, ничего не
изменив в духе, быте, в истории русского народа.
Научная, техническая – вообще квалифицированная
интеллигенция, с моей точки зрения, революционна по существу своему, и
вместе с рабочей, социалистической интеллигенцией – для меня была самой
драгоценной силой, накопленной Россией, – иной силы, способной взять власть
и организовать деревню, я – в России 17 года не видел. Но эти силы,
количественно незначительные и раздробленные противоречиями, могли бы выполнить свою роль только при условии прочнейшего
внутреннего единения. Пред ними стояла грандиозная работа: овладеть
анархизмом деревни, культивировать волю мужика, научить его разумно
работать, преобразить его хозяйство и всем этим быстро двинуть страну
вперёд; всё это достижимо лишь при наличии подчинения инстинктов деревни
организованному разуму города. Первейшей задачей революции я считал
создание таких условий, которые бы содействовали росту культурных сил
страны. В этих целях я предложил устроить на Капри школу для рабочих и в
годы реакции, 1907-1913, посильно пытался всячески поднять бодрость духа
рабочих.
Ради этой цели тотчас после февральского переворота,
весною 17 года, была организована «Свободная ассоциация для развития и
распространения положительных наук» – учреждение, которое ставило задачей
своей, с одной стороны, организацию в России научно-исследовательских
институтов, с другой – широкую и непрерывную популяризацию научных и
технических знаний в рабочей среде. Во главе ассоциации встали крупные
учёные, члены Российской Академии наук В.А.Стеклов, Л.А.Чугаев, академик
Ферсман, С.П.Костычев, А.А.Петровский и ряд других. Деятельно собирались
средства; С.П.Костычев уже приступил к поискам места для устройства
исследовательского института по вопросам зооботаники.
Для большей ясности скажу, что меня всю жизнь угнетал
факт подавляющего преобладания безграмотной деревни над городом,
зоологический индивидуализм крестьянства и почти полное отсутствие в нём
социальных эмоций. Диктатура политически грамотных рабочих, в тесном союзе
с научной и технической интеллигенцией, была, на мой взгляд, единственно
возможным выходом из трудного положения, особенно осложнённого войной, ещё
более анархизировавшей деревню.
С коммунистами я расходился по вопросу об оценке роли
интеллигенции в русской революции, подготовленной именно этой
интеллигенцией, в число которой входят и все «большевики», воспитавшие
сотни рабочих в духе социального героизма и высокой интеллектуальности.
Русская интеллигенция – научная и рабочая – была, остаётся и ещё долго
будет единственной ломовой лошадью, запряжённой в тяжкий воз истории
России. Несмотря на все толчки и возбуждения, испытанные им, разум народных
масс всё ещё остаётся силой, требующей руководства извне.
Так думал я 13 лет тому назад и так – ошибался. Эту
страницу моих воспоминаний следовало бы вычеркнуть. Но – «написано пером –
не вырубишь топором». К тому же: «на ошибках – учимся», – часто повторял
Владимир Ильич. Пусть же читатели знают эту мою ошибку. Было бы хорошо,
если б она послужила уроком для тех, кто склонен торопиться с выводами из своих
наблюдений.
Разумеется, после ряда фактов подлейшего вредительства
со стороны части спецов я обязан был переоценить –
и переоценил – моё отношение к работникам науки и техники. Такие переоценки
кое-чего стоят, особенно – на старости лет.
Должность честных вождей народа – нечеловечески трудна.
Но ведь и сопротивление революции, возглавляемой Лениным, было организовано
шире и мощнее. К тому же надо принять во внимание, что с развитием
«цивилизации» – ценность человеческой жизни явно понижается, о чём неоспоримо
свидетельствует развитие в современной Европе техники истребления людей и
вкуса к этому делу.
Но скажите голосом совести: насколько уместно и не
слишком ли отвратительно лицемерие тех «моралистов», которые говорят о
кровожадности русской революции, после того как они, в течение четырёх лет
позорной общеевропейской бойни, не только не жалели миллионы истребляемых
людей, но всячески разжигали «до полной победы» эту мерзкую войну? Ныне
«культурные нации» оказались разбиты, истощены, дичают, а победила общечеловеческая
мещанская глупость: тугие петли её и по сей день душат людей.
Много писали и говорили о жестокости Ленина. Разумеется,
я не могу позволить себе смешную бестактность защиты его от
лжи и клеветы. Я знаю, что клевета и ложь – узаконенный метод политики
мещан, обычный приём борьбы против врага. Среди великих людей мира сего
едва ли найдётся хоть один, которого не пытались бы измазать грязью. Это –
всем известно.
Кроме этого, у всех людей есть стремление не только
принизить выдающегося человека до уровня понимания своего, но и попытаться
свалить его под ноги себе, в ту липкую, ядовитую грязь, которую они,
сотворив, наименовали «обыденной жизнью».
Продолжение
следует
Версия для печати О
бсудить на
форуме
|
