Воспоминания М.Горького о В.И.Ленине
…Мне отвратительно памятен такой факт: в 19 году, в
Петербурге, был съезд «деревенской бедноты». Из северных губерний России
явилось несколько тысяч крестьян, и сотни их были помещены в Зимнем дворце
Романовых. Когда съезд кончился и эти люди уехали, то оказалось, что они не
только все ванны дворца, но и огромнее количество ценнейших севрских,
саксонских и восточных ваз загадили, употребляя их в качестве ночных
горшков. Это было сделано не по силе нужды, – уборные дворца оказались в
порядке, водопровод действовал. Нет, это хулиганство было выражением
желания испортить, опорочить красивые вещи. За время двух революций и войны
я сотни раз наблюдал это тёмное, мстительное стремление людей ломать,
искажать, осмеивать, порочить прекрасное.
Не следует думать, что поведение «деревенской бедноты»
было подчёркнуто мною по мотивам моего скептического отношения к мужику,
нет, – я знаю, что болезненным желанием изгадить прекрасное страдают и
некоторые группы интеллигенции, например, те эмигранты, которые, очевидно,
думают, что, если их нет в России, – в ней нет уже ничего хорошего.
Злостное стремление портить вещи исключительной красоты
имеет один и тот же источник с гнусным стремлением опорочить во что бы то
ни стало человека необыкновенного. Всё необыкновенное мешает людям жить
так, как им хочется. Люди жаждут – если они жаждут – вовсе не коренного
изменения своих социальных навыков, а только расширения их. Основной стон и
вопль большинства:
«Не мешайте нам жить, как мы привыкли!»
Владимир Ленин был человеком, который так помешал людям
жить привычной для них жизнью, как никто до него не умел сделать это.
Ненависть мировой буржуазии к нему обнажённо и
отвратительно ясна, её синие, чумные пятна всюду блещут ярко.
Отвратительная сама по себе, эта ненависть говорит нам о том, как велик и
страшен в глазах мировой буржуазии Владимир Ленин – вдохновитель и вождь пролетариев
всех стран. Вот он не существует физически, а голос его всё громче,
победоноснее звучит для трудящихся земли, и уже нет такого угла на ней, где
бы этот голос не возбуждал волю рабочего народа к революции, к новой жизни,
к строительству мира людей равных. Всё более уверенно, крепче, успешней
делают великое дело ученики Ленина, наследники его силы.
Меня восхищала ярко выраженная в нём воля к жизни и
активная ненависть к мерзости её, я любовался тем азартом юности, каким он
насыщал всё, что делал. Меня изумляла его нечеловеческая работоспособность.
Его движения были легки, ловки, и скупой, но сильный жест вполне
гармонировал с его речью, тоже скупой словами, обильной мыслью. И на лице,
монгольского типа, горели, играли эти острые глаза неутомимого борца против
лжи и горя жизни, горели, прищуриваясь, подмигивая, иронически улыбаясь,
сверкая гневом. Блеск этих глаз делал речь его ещё более жгучей и ясной.
Иногда казалось, что неукротимая энергия его духа
брызжет из глаз искрами и слова, насыщенные ею, блестят в воздухе. Речь его
всегда вызывала физическое ощущение неотразимой правды.
Необычно и странно было видеть Ленина гуляющим в парке
Горок, – до такой степени срослось с его образом представление о человеке,
который сидит в конце длинного стола и, усмехаясь, поблескивая зоркими
глазами рулевого, умело, ловко руководит прениями товарищей или же, стоя на
эстраде, закинув голову, мечет в притихшую толпу, в жадные глаза людей,
изголодавшихся о правде, чёткие, ясные слова.
Они всегда напоминали мне холодный блеск железных
стружек.
С удивительной простотой из-за этих слов возникала
художественно выточенная фигура правды.
Азарт был свойством его натуры, но он не являлся
корыстным азартом игрока, он обличал в Ленине ту исключительную бодрость
духа, которая свойственна только человеку, непоколебимо верующему в своё
призвание, человеку, который всесторонне и глубоко ощущает свою связь с
миром и до конца понял свою роль в хаосе мира, – роль врага хаоса. Он умел
с одинаковым увлечением играть в шахматы, рассматривать «Историю костюма»,
часами вести спор с товарищем, удить рыбу, ходить по каменным тропам Капри,
раскалённым солнцем юга, любоваться золотыми цветами дрока и чумазыми
ребятами рыбаков. А вечером, слушая рассказы о России, о деревне,
завистливо вздыхал:
– А мало я знаю Россию. Симбирск, Казань, Петербург,
ссылка и – почти всё!
Он любил смешное и смеялся всем телом, действительно
«заливался» смехом, иногда до слёз. Краткому характерному восклицанию
«гм-гм» он умел придавать бесконечную гамму оттенков, от язвительной иронии
до осторожного сомнения, и часто в этом «гм-гм» звучал острый юмор,
доступный человеку очень зоркому, хорошо знающему дьявольские нелепости
жизни.
Коренастый, плотный, с черепом Сократа и всевидящими
глазами, он нередко принимал странную и немножко комическую позу – закинет
голову назад и, наклонив её к плечу, сунет пальцы рук куда-то под мышки, за
жилет. В этой позе было что-то удивительно милое и смешное, что-то
победоносно-петушиное, и весь он в такую минуту светился радостью, великое
дитя окаянного мира сего, прекрасный человек, которому нужно было принести
себя в жертву вражды и ненависти ради осуществления дела любви.
До 18 года, до пошлейшей и гнусной попытки убить Ленина,
я не встречался с ним в России и даже издали не видал его. Я пришёл к нему,
когда он ещё плохо владел рукой и едва двигал простреленной шеей. В ответ
на моё возмущение он сказал неохотно, как говорят о том, что надоело:
– Драка. Что делать? Каждый действует как умеет.
Мы встретились очень дружески, но, разумеется, пронзительные,
всевидящие глазки милого Ильича смотрели на меня, «заблудившегося», с явным
сожалением.
Через несколько минут Ленин азартно говорил:
– Кто не с нами, тот против нас. Люди, независимые от
истории, – фантазия. Если допустить, что когда-то такие люди были, то
сейчас их – нет, не может быть. Они никому не нужны. Все, до последнего
человека, втянуты в круговорот действительности, запутанной, как она ещё
никогда не запутывалась. Вы говорите, что я слишком упрощаю жизнь? Что это
упрощение грозит гибелью культуре, а?
Ироническое, характерное:
– Гм-гм...
Острый взгляд становится ещё острее, и пониженным
голосом Ленин продолжает:
– Ну, а по-вашему, миллионы мужиков с винтовками в руках
– не угроза культуре, нет? Вы думаете, Учредилка справилась бы с их анархизмом?
Вы, который так много шумите об анархизме деревни, должны бы лучше других
понять нашу работу. Русской массе надо показать нечто очень простое, очень
доступное её разуму. Советы и коммунизм – просто.
– Союз рабочих с интеллигенцией, да? Это – не плохо,
нет. Скажите интеллигенции, пусть она идет к нам. Ведь, по-вашему, она
искренно служит интересам справедливости? В чём же дело? Пожалуйте к нам:
это именно мы взяли на себя колоссальный труд поднять народ на ноги,
сказать миру всю правду о жизни, мы указываем народам прямой путь к
человеческой жизни, путь из рабства, нищеты, унижения.
Он засмеялся и беззлобно сказал:
– За это мне от интеллигенции и попала пуля.
А когда температура беседы приблизилась к нормальной, он
проговорил с досадой и печалью:
– Разве я спорю против того, что интеллигенция
необходима нам? Но вы же видите, как враждебно она настроена, как плохо
понимает требования момента? И не видит, что без нас она бессильна, не
дойдёт к массам. Это – её вина будет, если мы разобьём слишком много
горшков.
Беседы с ним на эту тему возникали почти при каждой
встрече. И, хотя на словах его отношение к интеллигенции оставалось
недоверчивым, враждебным, – на деле он всегда правильно оценивал значение
интеллектуальной энергии в процессе революций и как будто соглашался с тем,
что, в сущности, революция является взрывом именно этой энергии, не
нашедшей для себя в изжитых и тесных условиях возможности закономерного
развития.
Помню, я был у него с тремя членами Академии наук. Шёл
разговор о необходимости реорганизации одного из высших научных учреждений
Петербурга. Проводив учёных, Ленин удовлетворённо сказал:
– Это я понимаю. Это – умники. Всё у них просто, всё
сформулировано строго, сразу видишь, что люди хорошо знают, чего хотят. С
такими работать – одно удовольствие. Особенно понравился мне этот...
Он назвал одно из крупных имён русской науки, а через
день уже говорил мне по телефону:
– Спросите С., пойдёт он работать с нами?
И когда С. принял предложение, это искренно обрадовало Ленина,
потирая руки, он шутил:
– Вот так, одного за другим, мы перетянем всех русских и
европейских Архимедов, тогда мир, хочет не хочет, а – перевернётся!
На 8 съезде партии Н.И.Бухарин, между прочим, сказал:
– Нация – значит буржуазия вместе с пролетариатом. Ни с
чем не сообразно признавать право на самоопределение какой-то презренной
буржуазии.
– Нет, извините, – возразил Ленин, – это сообразно с
тем, что есть. Вы ссылаетесь на процесс дифференциации пролетариата от
буржуазии, но – посмотрим ещё, как оно пойдёт.
Затем, показав на примере Германии, как медленно и
трудно развивается процесс этой дифференциации, и упомянув, что «не путём
насилия внедряется коммунизм», – он так высказался по вопросу о значении
интеллигенции в промышленности, армии и кооперации. Цитирую по отчёту
«Известий» о прениях на съезде:
«Этот вопрос на предстоящем съезде должен быть решён с
полной определённостью. Мы можем построить коммунизм лишь тогда, когда
средства буржуазной науки и техники сделают его более доступным массам.
А для этого надо взять аппарат от буржуазии, надо
привлечь к работе всех специалистов. Без буржуазных специалистов нельзя
поднять производительной силы. Их надо окружить атмосферой товарищеского
сотрудничества, рабочими комиссарами, коммунистами, поставить в такие
условия, чтобы они не могли вырваться, но надо дать возможность работать им
лучше, чем при капиталистах, ибо этот слой, воспитанный буржуазией, иначе
работать не станет. Заставить работать из-под палки целый слой нельзя.
Буржуазные специалисты привыкли к культурной работе, они двигали её в
рамках буржуазного строя, то есть обогащали буржуазию огромными
материальными предприятиями и в ничтожных дозах уделяли её для
пролетариата. Но они всё-таки двигали культуру – в этом их профессия.
Поскольку они видят, что рабочий класс не только ценит культуру, но и
помогает проведению её в массах, они меняют свое отношение к нам. Тогда они
будут порабощены морально, а не только политически устранены от буржуазии.
Надо вовлечь их в наш аппарат, а для этого надо иногда и на жертвы идти. По
отношению к специалистам мы не должны придерживаться системы мелких
придирок. Мы должны дать им как можно более хорошие условия существования.
Это будет лучшая политика. Если вчера мы говорили о легализации
мелкобуржуазных партий, а сегодня арестовывали меньшевиков и левых эсэров,
то через эти колебания всё же идёт одна самая твёрдая линия: контрреволюцию
отсекать, культурно-буржуазный аппарат использовать».
В этих прекрасных словах великого политика гораздо
больше живого, реального смысла, чем во всех воплях мещанского, бессильного
и, в сущности, лицемерного «гуманизма». К сожалению, многие из тех, кто
должен был понять и оценить этот призыв к честному труду вместе с рабочим
классом, – не поняли, не оценили призыва. Они предпочли вредительство из-за
угла, предательство.
После отмены крепостного права многие из «дворовых
людей», холопов по натуре, тоже оставались служить своим господам в тех же
конюшнях, где, бывало, господа драли их.
Продолжение
следует
Версия для печати Обсудить на
форуме
|
