Воспоминания М.Горького о В.И.Ленине
… Мне часто приходилось говорить с Лениным о жестокости
революционной тактики и быта.
– Чего вы хотите? – удивлённо и гневно спрашивал он. –
Возможна ли гуманность в такой небывало свирепой драке? Где тут место
мягкосердечию и великодушию? Нас блокирует Европа, мы лишены ожидавшейся
помощи европейского пролетариата, на нас, со всех сторон, медведем лезет
контрреволюция, а мы – что же? Не должны, не в
праве бороться, сопротивляться? Ну, извините, мы не дурачки. Мы знаем: то,
чего мы хотим, никто не может сделать, кроме нас. Неужели вы допускаете,
что, если б я был убеждён в противном, я сидел бы
здесь?
– Какою мерой измеряете вы количество необходимых и
лишних ударов в драке? – спросил он меня однажды после горячей беседы. На
этот простой вопрос я мог ответить только лирически. Думаю, что иного
ответа – нет.
Я очень часто одолевал его просьбами различного рода и
порою чувствовал, что мои ходатайства о людях вызывают у Ленина жалость ко
мне. Он спрашивал:
– Вам не кажется, что вы занимаетесь чепухой, пустяками?
Но я делал то, что считал необходимым, и косые, сердитые
взгляды человека, который знал счёт врагов пролетариата, не отталкивали
меня. Он сокрушённо качал головою и говорил:
– Компрометируете вы себя в глазах товарищей, рабочих.
А я указывал, что товарищи, рабочие,
находясь «в состоянии запальчивости и раздражения», нередко слишком легко и
«просто» относятся к свободе, к жизни ценных людей и что, на мой взгляд,
это не только компрометирует честное, трудное дело революции излишней,
порою и бессмысленной жестокостью, но объективно вредно для этого дела, ибо
отталкивает от участия в нём немалое количество крупных сил.
– Гм-гм, – скептически ворчал Ленин и указывал мне на
многочисленные факты измены интеллигенции рабочему делу.
– Между нами, – говорил он, – ведь многие изменяют,
предательствуют не только из трусости, но из самолюбия, из боязни
сконфузиться, из страха, как бы не пострадала возлюбленная теория в её
столкновении с практикой. Мы этого не боимся. Теория, гипотеза для нас не
есть нечто «священное», для нас это – рабочий инструмент.
И всё-таки я не помню случая, когда бы Ильич отказал в
моей просьбе. Если же случалось, что они не исполнялись, это было не по его
вине, а, вероятно, по силе тех «недостатков механизма», которыми всегда
изобиловала неуклюжая машина русской государственности. Допустимо и чьё-то
злое нежелание облегчить судьбу ценных людей, спасти их жизнь. Возможно и
здесь «вредительство», враг циничен так же, как хитёр. Месть и злоба часто
действуют по инерции. И, конечно, есть маленькие, психически нездоровые
люди с болезненной жаждой наслаждаться страданиями ближних.
Однажды он, улыбаясь, показал мне телеграмму:
«0пять арестовали скажите чтобы
выпустили».
Подписано: Иван Вольный.
– Я читал его книгу, – очень понравилась. Вот в нём я
сразу по пяти словам чувствую человека, который понимает неизбежность
ошибок и не сердится, не лезет на стену из-за личной обиды. А его арестуют,
кажется, третий раз. Вы бы посоветовали ему уехать из деревни, а то ещё
убьют. Его, видимо, не любят там. Посоветуйте. Телеграммой.
Нередко меня очень удивляла готовность Ленина помочь
людям, которых он считал своими врагами, и не только готовность, а и забота
о будущем их. Так, например, одному генералу, учёному, химику, угрожала
смерть.
– Гм-гм, – сказал Ленин, внимательно выслушав мой
рассказ. – Так, по-вашему, он не знал, что сыновья спрятали оружие в его
лаборатории? Тут есть какая-то романтика. Но – надо, чтоб это разобрал
Дзержинский, у него тонкое чутьё на правду.
Через несколько дней он говорил
мне по телефону в Петроград:
– А генерала вашего – выпустим, – кажется, уже и
выпустили. Он что хочет делать?
– Гомоэмульсию...
– Да, да – карболку какую-то! Ну вот, пусть варит
карболку. Вы скажите мне, чего ему надо…
И для того, чтоб скрыть стыдливую радость спасения
человека, Ленин прикрывал радость иронией.
Через несколько дней он снова
спрашивал:
– А как – генерал? Устроился?
В 19 году в петербургские кухни являлась женщина, очень
красивая, и строго требовала:
– Я княгиня Ч., дайте мне кость для моих собак!
Рассказывали, что она, не стерпев унижения и голода,
решила утопиться в Неве, но будто бы четыре собаки её, почуяв недобрый
замысел хозяйки, побежали за нею и своим воем, волнением заставили её
отказаться от самоубийства.
Я рассказал Ленину эту легенду. Поглядывая на меня
искоса, снизу вверх, он всё прищуривал глаза и
наконец, совсем закрыв их, сказал угрюмо:
– Если это и выдумано, то выдумано неплохо. Шуточка
революции.
Помолчал. Встал и, перебирая бумаги на столе, сказал
задумчиво:
– Да, этим людям туго пришлось, история – мамаша суровая
и в деле возмездия ничем не стесняется. Что ж говорить? Этим людям плохо. Умные из них, конечно, понимают, что вырваны с корнем и снова к
земле не прирастут. А трансплантация, пересадка в Европу, умных не удовлетворит. Не вживутся они там, как думаете?
– Думаю – не вживутся.
– Значит – или пойдут с нами, или же снова будут
хлопотать об интервенции.
Я спросил: кажется мне это, или действительно он жалеет
людей?
– Умных – жалею. Умников мало у нас. Мы – народ по преимуществу талантливый, но
ленивого ума.
И, вспомнив некоторых товарищей, которые изжили
классовую зоопсихологию, работают с «большевиками», он удивительно ласково
заговорил о них.
Человек изумительно сильной воли, Ленин в высшей степени
обладал качествами, свойственными лучшей революционной интеллигенции, –
самоограничением, часто восходящим до самоистязания, самоуродования, до
рахметовских гвоздей, отрицания искусства, до логики одного из героев
Л.Андреева:
«Люди живут плохо – значит, я тоже должен плохо жить».
В тяжёлом, голодном 19 году Ленин стыдился
есть продукты, которые присылали ему товарищи, солдаты и крестьяне из
провинции. Когда в его неуютную квартиру приносили посылки, он морщился,
конфузился и спешил раздать муку, сахар, масло больным или ослабевшим от
недоедания товарищам. Приглашая меня обедать к себе, он сказал:
– Копчёной рыбой угощу – прислали из Астрахани.
И, нахмурив сократовский лоб, скосив в сторону
всевидящие глаза, добавил:
– Присылают, точно барину! Как от этого отвадишь? Отказаться, не принять - обидишь. А кругом все
голодают.
Неприхотливый, чуждый привычки к вину, табаку занятый с
утра до вечера сложной, тяжёлой работой, он совершенно не умел заботиться о
себе, но зорко следил за жизнью товарищей. Сидит за столом у себя в
кабинете, быстро пишет и говорит, не отрывая пера от бумаги:
– Здравствуйте, как здоровье? Я сейчас кончу. Тут один
товарищ, в провинции, скучает, видимо – устал. Надо поддержать. Настроение
– не малая вещь!
Как-то в Москве прихожу к нему, спрашивает:
– Обедали?
– Да.
– Не сочиняете?
– Свидетели есть, – обедал в кремлёвской столовой.
– Я слышал – скверно готовят там.
– Не скверно, а – могли бы лучше.
Он тотчас же подробно допросил: почему плохо, как может
быть лучше?
И начал сердито ворчать:
– Что же они там, умелого повара не смогут найти? Люди
работают буквально до обморока, их нужно кормить вкусно, чтобы они ели
больше. Я знаю, что продуктов мало и плохи они, – тут нужен искусный повар.
– И – процитировал рассуждение какого-то гигиениста о роли вкусных приправ
в процессе питания и пищеварения. Я спросил:
– Как это вы успеваете думать о таких вещах?
Он тоже спросил:
– О рациональном питании?
И тоном своих слов дал мне понять, что мой вопрос
неуместен.
Старый знакомый мой, А.К.Скороходов, тоже сормович,
человек мягкой души, жаловался на тяжесть работы в Чеке. Я сказал ему:
– И мне кажется, что это не ваше дело, не по характеру
вам.
Он грустно согласился:
– Совсем не по характеру.
Но, подумав, сказал:
– Однако вспомнишь, что ведь Ильичу тоже, наверное,
частенько приходится держать душу за крылья, и – стыдно мне слабости своей.
Я знал и знаю немало рабочих, которым приходилось и
приходится, крепко сжав зубы, «держать душу за крылья» – насиловать
органический «социальный идеализм» свой ради торжества дела, которому они
служат.
Приходилось ли самому Ленину «держать душу за крылья»?
Он слишком мало обращал внимания на себя для того, чтобы
говорить о себе с другими, он, как никто, умел молчать о тайных бурях в
своей душе. Но однажды, в Горках, лаская чьих-то детей, он сказал:
– Вот эти будут жить уже лучше нас; многое из того, чем жили
мы, они не испытают. Их жизнь будет менее жестокой.
И, глядя в даль, на холмы, где крепко осела деревня, он
добавил раздумчиво:
– А всё-таки я не завидую им. Нашему поколению удалось
выполнить работу, изумительную по своей исторической значительности.
Вынужденная условиями, жестокость нашей жизни будет понята и оправдана. Всё
будет понято, всё!
Детей он ласкал осторожно, какими-то особенно лёгкими и
бережными прикосновениями.
Как-то пришёл к нему и – вижу: на столе лежит том «Войны
и мира».
– Да, Толстой! Захотелось прочитать сцену охоты, да вот,
вспомнил, что надо написать товарищу. А читать – совершенно нет времени.
Только сегодня ночью прочитал вашу книжку о Толстом.
Улыбаясь, прижмурив глаза, он с наслаждением вытянулся в
кресле и, понизив голос, быстро продолжал:
– Какая глыба, а? Какой матёрый человечище! Вот это,
батенька, художник... И – знаете, что еще изумительно? До этого графа
подлинного мужика в литературе не было.
Потом, глядя на меня прищуренными глазками, спросил:
– Кого в Европе можно поставить рядом с ним?
Сам себе ответил:
– Некого.
И, потирая руки, засмеялся, довольный.
Я нередко подмечал в нём черту гордости Россией,
русскими, русским искусством. Иногда эта черта казалась мне странно чуждой
Ленину и даже наивной, но потом я научился слышать в ней отзвук глубоко
скрытой, радостной любви к рабочему народу.
На Капри он, глядя, как осторожно рыбаки распутывают
сети, изорванные и спутанные акулой, заметил:
– Наши работают бойчее.
А когда я выразил сомнение по этому поводу, он, не без
досады, сказал:
– Гм-гм, а не забываете вы России, живя на этой шишке?
В.А.Десницкий-Строев сообщил
мне, что однажды он ехал с Лениным по Швеции, в вагоне, и рассматривал
немецкую монографию о Дюрере.
Немцы, соседи по купе, его спросили, что это за книга. В
дальнейшем оказалось, что они ничего не слышали о своём великом художнике.
Это вызвало почти восторг у Ленина, и дважды, с гордостью, он сказал
Десницкому:
– Они своих не знают, а мы
знаем.
Как-то вечером, в Москве, на квартире Е.П.Пешковой,
Ленин, слушая сонаты Бетховена в исполнении Исая Добровейн, сказал:
– Ничего не знаю лучше «Араssionаtа»,
готов слушать её каждый день. Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда
с гордостью, может быть, наивной, думаю: вот какие чудеса могут делать
люди!
И, прищурясь, усмехаясь, он прибавил невесело:
– Но часто слушать музыку не могу, действует на нервы,
хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей, которые, живя
в грязном аду, могут создавать такую красоту. А сегодня гладить по головке
никого нельзя – руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно,
хотя мы, в идеале, против всякого насилия над людьми. Гм-гм, – должность
адски трудная!
Окончание следует
Версия для печати О
бсудить на
форуме
|
