Воспоминания М.Горького о В.И.Ленине
…Сам почти уже больной, очень усталый, он писал мне
9.VIII.1921 года:
А.М.! Переслал Ваше письмо Л.Б.Каменеву. Я устал так,
что ничегошеньки не могу. А у Вас кровохарканье и Вы не едете!! Это
ей-же-ей и бессовестно и не расчетливо. В Европе, в хорошей санатории
будете и лечиться и втрое больше дело делать. Ей-ей. А у нас – ни леченья,
ни дела, одна суетня, зряшняя суетня. Уезжайте, вылечитесь. Не упрямьтесь,
прошу Вас!
Ваш Ленин.
Он больше года с поразительным упрямством настаивал,
чтоб я уехал из России, и меня удивляло: как он, всецело поглощённый
работой, помнит о том, что кто-то, где-то болен, нуждается в отдыхе?
Таких писем, каково приведённое, он написал разным
людям, вероятно, десятки.
Я уже говорил о его совершенно исключительном отношении
к товарищам, о внимании к ним, которое проницательно догадывалось даже о
неприятных мелочах их жизни. Но в этом его чувстве я никогда не мог уловить
своекорыстной заботливости, которая иногда свойственна умному хозяину в его
отношении к честным и умелым работникам.
Нет, это было именно сердечное внимание истинного
товарища, чувство любви равного к равным. Я знаю, что между Владимиром
Лениным и даже крупнейшими людьми его партии невозможно поставить знака
равенства, но сам он этого как бы не знал, а вернее – не хотел знать. Он
был резок с людьми, споря с ними, безжалостно высмеивал, даже порою ядовито
издевался – всё это так.
Но сколько раз в его суждениях о людях, которых он вчера
распинал и «разносил», я совершенно ясно слышал ноты искреннего удивления
пред талантами и моральной стойкостью этих людей, пред их упорной и тяжёлой
работой в адовых условиях 1918-1921 годов, работой в окружении шпионов всех
стран и партий, среди заговоров, которые гнилыми нарывами вздувались на
истощённом войною теле страны. Работали – без отдыха, ели мало и плохо,
жили в непрерывной тревоге.
Но сам Ленин как будто не испытывал тяжести этих условии
и тревог жизни, потрясённой до самых глубочайших основ своих кровавой бурей
гражданской распри. И только один раз, в беседе с М.Ф.Андреевой, у него, по
её словам, вырвалось что-то подобное жалобе:
– Что же делать, милая Мария Федоровна? Надо бороться.
Необходимо! Нам тяжело? Конечно! Вы думаете: мне тоже не бывает трудно?
Бывает – и ещё как! Но – смотрите на Дзержинского, – на что стал похож он!
Ничего не поделаешь! Пусть лучше нам будет тяжело, только бы одолеть!
Лично я слышал от него лишь одну жалобу:
– Жаль – Мартова нет с нами, очень жаль! Какой это
удивительный товарищ, какой чистый человек!
Помню, как весело и долго хохотал он, прочитав где-то
слова Мартова:
«В России только два коммуниста: Ленин и Коллонтай».
А посмеявшись, сказал, со вздохом:
– Какая умница! Эх...
Именно с уважением и удивлением он сказал, проводив из
кабинета одного товарища «хозяйственника»:
– Вы давно знаете его? Он был бы во главе кабинета
министров любой европейской страны.
И, потирая руки, посмеиваясь, добавил:
– Европа беднее нас талантливыми людьми.
Я предложил ему съездить в Главное артиллерийское
управление посмотреть изобретённый одним большевиком, бывшим артиллеристом,
аппарат, корректирующий стрельбу по аэропланам.
– А что я в этом понимаю? – спросил он, но – поехал. В
сумрачной комнате, вокруг стола, на котором стоял аппарат, собралось
человек семь хмурых генералов, все седые, усатые старики, учёные люди.
Среди них скромная штатская фигура Ленина как-то потерялась, стала незаметной.
Изобретатель начал объяснять конструкцию аппарата. Ленин послушал его
минуты две, три, одобрительно сказал:
– Гм-гм! – и начал спрашивать изобретателя так же
свободно, как будто экзаменовал его по вопросам политики:
– А как достигнута вами одновременно двойная работа
механизма, устанавливающая точку прицела? И нельзя ли связать установку
хоботов орудий автоматически с показаниями механизма?
Спрашивал про объём поля поражения и ещё о чём-то, –
изобретатель и генералы оживлённо объясняли ему, а на другой день
изобретатель рассказывал мне:
– Я сообщил моим генералам, что придёте вы с товарищем,
но умолчал, кто – товарищ. Они не узнали Ильича, да, вероятно, и не могли
себе представить, что он явится без шума, без помпы, охраны. Спрашивают:
это техник, профессор? Ленин? Страшно удивились – как? Не похоже! И –
позвольте! – откуда он знает наши премудрости? Он ставил вопросы как
человек технически сведущий! Мистификация! – Кажется, так и не поверили,
что у них был именно Ленин...
А Ленин, по дороге из ГАУ, возбуждённо похохатывал и
говорил об изобретателе:
– Ведь вот как можно ошибаться в оценке человека! Я
знал, что это старый честный товарищ, но – из тех, что звёзд с неба не
хватают. А он как раз именно на это и оказался годен. Молодчина! Нет,
генералы-то как окрысились на меня, когда я выразил сомнение в практической
ценности аппарата! А я нарочно сделал это, – хотелось знать, как именно они
оценивают эту остроумную штуку.
Залился смехом, потом спросил:
– Говорите, у И. есть ещё изобретение? В чем дело? Нужно,
чтоб он ничем иным не занимался. Эх, если б у нас была возможность
поставить всех этих техников в условия, идеальные для их работы! Через
двадцать пять лет Россия была бы передовой страной мира!
Да, часто слышал я его похвалы товарищам. И даже о тех,
кто – по слухам – не пользовался его личными симпатиями, Ленин умел
говорить, воздавая должное их энергии.
Я был очень удивлён его высокой оценкой организаторских
способностей Л.Д.Троцкого, – Владимир Ильич подметил моё удивление.
– Да, я знаю, о моих отношениях с ним что-то врут. Но –
что есть – есть, а чего нет – нет, это я тоже знаю. Он вот сумел
организовать военных спецов.
Помолчав, он добавил потише и невесело:
– А всё-таки не наш! С нами, а – не наш. Честолюбив. И
есть в нём что-то... нехорошее, от Лассаля...
Эти слова: «С нами, а – не наш» я слышал от него дважды,
второй раз они были сказаны о человеке тоже крупном. Он умер вскоре после
Владимира Ильича. Людей Владимир Ильич чувствовал, должно быть, очень
хорошо. Как-то, входя в его кабинет, я застал там человека, который, пятясь
к двери задом, раскланивался с Владимиром Ильичом, а Владимир Ильич, не
глядя на него, писал.
– Знаете этого? – спросил он, показав пальцем на дверь;
я сказал, что раза два обращался к нему по делам «Всемирной литературы».
– И – что?
– Могу сказать: невежественный и грубый человек.
– Гм-гм... Подхалим какой-то. И, вероятно, жулик.
Впрочем, я его первый раз вижу, может быть, ошибаюсь.
Нет, Владимир Ильич не ошибся; через несколько месяцев
человек этот вполне оправдал характеристику Ленина.
О людях он думал много, обеспокоенный тем, что, по его
словам:
– Аппарат у нас – пёстренький, после Октября много
влезло в него чужих людей. Это – по вине благочестивой и любимой вами
интеллигенции, это – следствие её подлого саботажа, да-с!
Это он говорил, гуляя со мною в Горках. Не помню, почему
я заговорил об Алексинском, кажется, он выкинул в это время какую-то
дрянную штуку.
– Можете представить – с первой же встречи с ним у меня
явилось к нему чисто физическое отвращение. Непобедимое. Никогда, никто не
вызывал у меня такого чувства. Приходилось вместе работать, всячески
одёргивал себя, неловко было, а – чувствую: не могу я терпеть этого
выродка!
И, удивлённо пожав плечами, сказал:
– А вот негодяя Малиновского не мог раскусить. Очень это
тёмное дело, Малиновский...
Его отношение ко мне было отношением строгого учителя и
доброго «заботливого друга».
– Загадочный вы человек, – сказал он мне шутливо, – в
литературе как будто хороший реалист, а в отношении к людям – романтик. У
вас все – жертвы истории? Мы знаем историю, и мы говорим жертвам:
опрокидывайте жертвенники, ломайте храмы, долой богов! А вам хочется
убедить меня, что боевая партия рабочего класса обязана прежде всего удобно
устроить интеллигентов.
Может быть, я ошибаюсь, но мне казалось, что беседовать
со мною Владимиру Ильичу было приятно. Он почти всегда предлагал:
– Приедете – позвоните, повидаемся.
А однажды сказал:
– Потолковать с вами всегда любопытно, у вас
разнообразнее и шире круг впечатлений.
Расспрашивал о настроении интеллигенции, особенно
внимательно об ученых, – я в то время работал с А.Б.Халатовым в «Комиссии
по улучшению быта учёных». Интересовался пролетарской литературой:
– Чего вы ждёте от неё?
Я говорил, что жду много, но считаю совершенно
необходимым организацию литвуза с кафедрами по языкознанию, иностранным
языкам – Запада и Востока, – по фольклору, по истории всемирной литературы,
отдельно – русской.
– Гм-гм, – говорил он, прищуриваясь и похохатывая. –
Широко и ослепительно! Что широко – я не против, а вот – ослепительно
будет, а? Своих-то профессоров у нас нет по этой части, а буржуазные такую
историю покажут... Нет, сейчас нам этого не поднять. Годика три, пяток
подождать надо.
И жаловался:
– Читать – совершенно нет времени!
Усиленно и неоднократно подчёркивал агитационное
значение работы Демьяна Бедного, но говорил:
– Грубоват. Идёт за читателем, а надо быть немножко
впереди.
К Маяковскому относился недоверчиво и даже раздражённо:
– Кричит, выдумывает какие-то кривые слова, и всё у него
не то, по-моему, – не то и мало понятно. Рассыпано всё, трудно читать.
Талантлив? Даже очень? Гм-гм, посмотрим! А вы не находите, что стихов пишут
очень много? И в журналах целые страницы стихов, и сборники выходят почти
каждый день.
Я сказал, что тяготение молодежи к песне – естественно в
такие дни и что – на мой взгляд – посредственные стихи легче писать, чем
хорошую прозу, и времени требуют стихи – меньше; к тому же у нас очень
много хороших учителей по технике стихосложения.
– Ну, что стихи легче прозы – я не верю! Не могу
представить. С меня хоть кожу сдерите – двух строчек не напишу, – сказал он
и нахмурился. – В массу надобно двинуть всю старую революционную
литературу, сколько её есть у нас и в Европе.
Он был русский человек, который долго жил вне России,
внимательно разглядывал свою страну, – издали она кажется красочнее и ярче.
Он правильно оценил потенциальную силу её – исключительную талантливость
народа, ещё слабо выраженную, не возбуждённую историей, тяжёлой и нудной,
но талантливость всюду, на тёмном фоне фантастической русской жизни
блестящую золотыми звёздами.
Владимир Ленин, большой, настоящий человек мира сего, –
умер. Эта смерть очень больно ударила по сердцам тех людей, кто знал его,
очень больно!
Но чёрная черта смерти только ещё резче подчеркнёт в
глазах всего мира его значение, – значение вождя всемирного трудового
народа.
И если б туча ненависти к нему, туча лжи и клеветы
вокруг имени его была ещё более густа – всё равно: нет сил, которые могли
бы затемнить факел, поднятый Лениным в душной тьме обезумевшего мира.
И не было человека, который так, как этот, действительно
заслужил в мире вечную память.
Владимир Ленин умер. Наследники разума и воли его –
живы. Живы и работают так успешно, как никто, никогда, нигде в мире не
работал.
Версия для печати Обсудить на
форуме
|
