Творчество М.Е.Салтыкова-Щедрина
«История одного города»
Окончание.
Начало в
РК-45, 46, 47
Материал подготовила А.Лебедева
Одним из шедевров Салтыкова-Щедрина, блистательно
реализовавшим его концепцию общественно-политической сатиры, была «История
одного города (1869—1870). Уже не только по общественному значению
введений, но и по масштабам художественного дарования и мастерства,
журнальная критика имя автора «Истории одного города» ставила рядом с
именами Л.Толстого и Тургенева, Гончарова и Островского.
Салтыков-Щедрин делал шаг вперед в разработке новых
принципов художественной типизации. Это обстоятельство бросалось в глаза и
читателям, и критике. Заключалось же это новое в широком обращении к
фантастике, в разнообразном использовании приемов гиперболизации и
художественного иносказания. В условиях цензурного террора писатель вполне
оценил возможности фантастики. Самые дерзкие политические квалификации
сатирик сумел облечь в аллегорические формы.
Сатира исследует «алтари» современного общества,
разоблачает их полную историческую несостоятельность. Одним из таких
«алтарей» объявлен монархический государственный строй. Ему приписывают
мудрость, в нем усматривают венец разумной исторической распорядительности.
Сатирику-демократу эти монархические идеи, естественно, представлялись
совершенно несостоятельными.
Гипербола и фантастика, утверждал Салтыков-Щедрин, – это
особые формы образного повествования, отнюдь не искажающие явлений жизни.
Литературному исследованию подлежат, отмечал сатирик, не только поступки,
которые человек беспрепятственно совершает, но и те, которые он,
несомненно, совершал бы, если бы умел или смел.
Разъясняя характер эзоповской формы, включающей
художественное преувеличение и иносказание, Салтыков-Щедрин заметил, что
эти последние не затемняли его мысль, а, напротив, делали ее общедоступной.
Писатель отыскивал такие дополнительные краски, которые врезывались в
память, живо, доходчиво, рельефно обрисовывали объект сатиры, делали понятнее ее идею.
«История одного города» – история правления различных
градоначальников городом Глуповым. Коллекцию жизнеописаний глуповских
градоначальников открывал Брудастый. Это явно
гротескный тип. В голове градоправителя действовал вместо мозга органчик,
наигрывающий всего-навсего два слова-окрика «не потерплю» и «раз-зорю».
Отвечая критику Суворину на упреки в преувеличении, в
искажении действительности, Салтыков-Щедрин писал: «Если б вместо слова
«органчик» было бы поставлено слово «дурак»», то рецензент, наверное, не
нашел бы ничего неестественного... Ведь не в том дело, что у Брудастого в
голове оказался органчик, наигрывающий романсы «не потерплю» и «раз-зорю»,
а в том, что есть люди, которых всё существование исчерпывается этими двумя
романсами. Есть такие люди или нет?»
На этот хорошо рассчитанный иронический вопрос,
естественно, не последовало положительного ответа. История царизма была
полна примерами «проявлений произвола и дикости». Вся современная
реакционная политика самодержавия убеждала в справедливости таких
заключений.
В «Истории одного города» автор разоблачал глубокий
аморализм самодержавия, бесчинства фаворитизма, авантюры дворцовых переворотов.
Далее следующее по тексту сказание о шести градоначальницах особенно богато
историческими аналогиями и намеками. Здесь угадываются события и черты
нравов царствования Екатерины I, Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны,
Елизаветы, Екатерины II. Салтыков-Щедрин заметил в письме в редакцию
«Вестника Европы», что если бы он взялся писать историческую сатиру на
XVIII век, то ограничился бы «Сказанием». Салтыков-Щедрин писал
политическую сатиру. Он не полемизировал с миром отжившим. Гиперболические
картины изображали жизнь, находящуюся под «игом безумия». Так,
бескультурье, невежество, всяческая нечистоплотность, всяческий паразитизм
правящих клик сатирически персонифицированы автором в образе клопа, в
образе целого полчища разъяренных клопов. Художник
рассчитывал на возбуждение в читателе чувства отвращения, омерзения.
Демократическая ненависть к царизму водила пером сатирика.
Образ Угрюм-Бурчеева завершал галерею глуповских
градоначальников. Русский царизм, будучи воплощен в угрюм-бурчеевском
облике, обнажал до конца свою деспотическую природу и, что особенно важно,
вскрывал все свои «обуздательские возможности». В этом блестящем создании
салтыковской фантазии схвачены и сатирически рельефно запечатлены все
бюрократические ухищрения антинародной власти, все ее политические
постулаты – от субординации до шпионского сердцеведения, вся ее
законодательно-административная система, покоящаяся на принуждении, на
всяческой муштре, на порабощении и угнетении масс.
На первый взгляд кажется, что в изображении народа в
«Истории» писатель обращался к тем же приемам гиперболы и гротеска, какими
создавались сатирические типы правителей. Бесспорно, изобличающий смех
звучал и в народных эпизодах. Здесь также нередки элементы художественного
преувеличения и фантастики. И, тем не менее, внимательный анализ текста
показывает отличие образной разработки народной темы. Оно обусловлено,
разумеется, идейными соображениями. Автор «Истории одного
города» считал себя защитником народа и более последовательным, чем
сам народ, врагом его врагов.
Салтыков-Щедрин показывал, что либералы рассматривают
народ лишь как пассивную, угнетенную историей жертву, которой помочь смогут
лишь верхи общества; сам же он видел в народе самостоятельного
исторического деятеля, но еще не поднявшегося к активной общественной
борьбе в силу своей бессознательности, вредных привычек, воспитанных веками
рабства. Сатирик был убежден, что литература должна не идеализировать
народ, а трезво указывать на его недостатки, и указывать с единственной и
благородной целью избавить от них народные массы, тем самым поднять их
общественную энергию, их историческую самодеятельность. О Салтыкове-Щедрине
можно сказать то же самое, что говорил Ленин о Чернышевском: он любил народ
«тоскующей» любовью, тоскующей вследствие отсутствия революционности в
массах великорусского населения.
Собирательная характеристика глуповцев опиралась на
современную сатирику сословно-классовую структуру русского общества, в ряде
случаев автор очень метко передал различие экономического, общественного положения
сословий и групп, различие их взглядов, психологии, нравов, языка. Но
сатирик прослеживал прежде всего то общее, что
объединяло разные слои глуповцев. Это общее – «трепет», подчинение
обуздательским «мероприятиям» власти, послушное приспособление к тем
обстоятельствам, которые складываются в результате грубых административных
вмешательств.
В «бунтарских» эпизодах «Истории» обобщены некоторые
существенные стороны народных движений, в том числе и в недавнюю эпоху
реформ. Инертность и бессознательность масс ярче всего выразилась в
неорганизованных, не проясненных сознанием и отчетливым пониманием целей
бунтарских вспышках, нисколько не облегчающих положение народа и отмеченных
чертами глубокой политической отсталости.
В разнообразные формы сатирической и юмористической
насмешки писатель облек глубокую мысль, точные общественные наблюдения.
Неверно было бы заявлять, что автор «Истории одного
города» не видел в народной среде положительных явлений. Это не так. В
народной массе есть смелые, отважные люди, героические личности. Именно
таким показан крестьянский парень, с разбегу бросившийся в горящую избу,
чтобы спасти женщину. Салтыков-Щедрин не сомневается, что таких удальцов и
отзывчивых людей, как этот парень, в народе немало. Да, в конце концов, в
массе своей и глуповцы не безответны. Они выражают
недовольство, ропщут, бунтуют. Но дремучая бессознательность, забитость,
непонимание своих собственных интересов и своих сил делают протест масс
бесплодным.
Особенностью собирательной характеристики глуповцев является
то, что показаны они почти всегда массой. Как и некрасовские мужики,
глуповцы появляются на страницах «Истории» не в одиночку, а скопом, толпой,
всем миром. Валом валят глуповцы к дому начальников, всей
громадой бросаются на колени; толпами бегут из слобод и деревень,
пораженных голодом; на лицах оцепеневшей от горя массы отражаются зловещие
багровые блики пожаров; шумно и бестолково галдит сходка, выбирая ходоков;
эхом хмельных песен и гульбищ откликаются долы в пору, когда глуповцам на
момент легче становится жить; и умирают глуповцы толпами, всей
массой.
Необходимо отметить своеобразный спор Салтыкова-Щедрина
с Л.Толстым – автором «Войны и мира». Демократизм Л.Толстого сказался в
том, что он увидел решающую силу народных масс в истории. Но, основываясь
на фаталистических предпосылках, художник утверждал, что массы движут
историю бессознательно, пассивно. Толстой отрицал, что люди активно,
сознательно могут изменить ход крупных исторических событий.
Салтыков-Щедрин, напротив, исходил из того тезиса, что активное и
целеустремленное историческое творчество народных масс есть залог
общественного прогресса.
В «Истории одного города» стрелы своего сарказма
Салтыков-Щедрин направил против мистического понимания народности, против
идеализации патриархальщины. Он считал, что фаталистические взгляды на
историю как на «сновидение», как на нечто такое, что совершается без
участия разума, слепо, стихийно, идейно обезоруживают народ. Не будь у
глуповцев покорного, терпеливого отношения к «злостным эманациям» жизни, к
наносному «ее хламу», не будь у них пассивного подчинения «капризам
истории», иначе сложилась бы их судьба.
Гениальная сатира Салтыкова-Щедрина поставила его в
число крупнейших представителей отечественной литературы. Авторитетным
признанием этого факта служил положительный отзыв об авторе «Истории одного
города» такого влиятельного и взыскательного художника, как И.С.Тургенев.
«В Салтыкове, – писал он в одном английском журнале, – есть что-то
свифтовское, сатирик знает свою родную страну лучше, чем кто-либо».
Версия для печати О
бсудить на
форуме
|
