К 140-летию со дня рождения В.И.Ленина
Материал подготовила А.Лебедева
22 апреля 2010 года исполняется 140 лет со дня рождения
великого и гениального Человека – Владимира Ильича Ленина. Вниманию
читателей предлагается отрывок из романа А.Коптелова «Точка опоры»,
являющегося завершением трилогии о революционном движении в России (первые
два романа «Большой зачин» и «Возгорится пламя»).
В романе «Точка
опоры» автор проводит подлинно исследовательскую и художественную работу
над письмами и документами, связанными с деятельностью Ленина в
период 1900-1905 годов. Автором создан яркий образ мыслителя, продолжателя
учения К.Маркса в новых исторических условиях. Пафос романа – в изображении
страстной непримиримой борьбы Владимира Ильича за подлинно революционную
Программу партии, за чистоту партийных рядов, за победу марксизма. В
предлагаемом читателю отрывке в художественной форме воссоздано зарождение
дружбы В.И.Ленина и Максима Горького.
…Прошел год. Бурный,
огневой. Переломный в истории страны. Год начала первой русской революции.
Царская армия потерпела
поражение на полях Маньчжурии. Погиб российский флот. Пал Порт-Артур. Эти
катастрофы подлили горючего в революционное движение, пробудили новые силы.
Либералы, немножко осмелев,
слюнявили на банкетах бесконечные речи о даровании конституции «с высоты
монаршего престола», а рабочие гасили топки заводов, фабрик и мастерских,
выходили на улицы с политическими требованиями.
В изуверское петербургское
воскресенье не только пролились реки рабочей крови – была расстреляна вера
в самодержавие. Рухнул ореол святости «наместника божия на земле» –
вчерашний «царь-батюшка» предстал перед народом кровавым палачом. Никаким
гапонам в поповских рясах рабочие уже не внимали, как вчера.
В апреле собрался в Лондоне
Третий съезд партии. На нем двадцать четыре делегата с решающим голосом
представляли двадцать один большевистский комитет. С совещательным голосом
приехало четырнадцать делегатов. Пригласили Плеханова, но тот, припомнив
строки из Тургенева, ответил усмешкой:
– «Иди сюда, черт
ле-ши-и-ий... тебя тятька высечь хочи-и-и-т...»
Боялся, что спросят отчет о
его работе по выполнению решений Второго съезда. Меньшевики демонстративно
собрались на свою конференцию в Женеве: у них присутствовали посланцы всего
лишь девяти комитетов.
Третий съезд, внося
изменения в устав партии, первый параграф принял в той формулировке Ленина,
которая была внесена им на Втором съезде.
Единственным путем к
свержению царизма съезд назвал вооруженное восстание.
Когда оно вспыхнет? На
вопрос «дорогой Зверушки» – Марии Эссен – Владимир Ильич ответил: «Я бы
лично охотно оттянул его до весны и до возвращения маньчжурской армии, я
склонен думать, что нам вообще выгодно оттянуть его. Но ведь нас все равно
не спрашивают». И добавил: «...мне издали судить трудно».
В июне броненосец «Князь
Потемкин-Таврический», переименованный восставшими матросами в
«Пантелеймона», гордо пронес над водами Черного моря красный флаг,
оставаясь, по словам Ленина, «непобежденной территорией революции»...
В августе перепуганный царь,
прибегая к лживой увертке, подписал манифест о законосовещательной
Государственной думе, но ему не удалось обмануть своих «подданных» и
похоронить революцию. По призыву большевиков народ бойкотировал Думу и с
новой силой продолжал борьбу. Бастовало уже два миллиона человек. На сорока
тысячах верст железных дорог остановились поезда. Политический барометр показывал
бурю.
Трон шатался. Царизм,
казалось, доживает последние дни. Его мог на время спасти только новый
обман. И 17 октября царь, укрывшийся в Петергофе, «даровал» народу свободу
совести, собраний и союзов, зная, что при первой возможности порвет свой громогласный
манифест.
Большевики, по-прежнему
расширяя подпольную деятельность, стали широко использовать легальные
методы борьбы. В Петербурге, Москве, Красноярске, Чите – в пятидесяти
городах и рабочих поселках были созданы Советы рабочих и солдатских депутатов.
Начали выходить легальные газеты «Кавказский рабочий листок», «Красноярский
рабочий», «Забайкальский рабочий».
Ленин приветствовал
созданную в Питере М.Ф.Андреевой, М.М.Литвиновым и А.М.Горьким ежедневную
газету «Новая жизнь», начал присылать статьи. Готовясь стать фактическим
редактором (редактором для штрафов и тюремной отсидки был декадентский поэт
Н.М.Минский), Ленин, помимо большевиков Воровского, Скворцова-Степанова,
Луначарского и Ольминского, пригласил к сотрудничеству Плеханова: «...тактические
разногласия наши революция сама сметает... Ваш переход к нам вполне
возможен... мы в состоянии будем поставить издание в 100 000 экземплярах и
довести цену до 1 копейки за номер». Ленину виделась эта газета практически
Центральным органом партии вместо нелегального «Пролетария». Перо Плеханова
очень пригодилось бы. Но Георгий Валентинович не отозвался.
«Из проклятого далека», из
постылой эмигрантской «заграницы», Владимир Ильич поспешно собирался в
дорогу. Через Швецию. В Стокгольме его встретит один из опытных
подпольщиков, привезет паспорт, расскажет новости, сообщит явки, и они
вместе через Финляндию отправятся в Питер. Там он, Ленин, первым делом
посетит кладбище, где похоронены безвинные жертвы 9 января, снимет шляпу и,
склонив голову, постоит молча. Затем он поспешит на маленькую пригородную
станцию Саблино. От матери давненько нет писем. Здорова ли она? И сестры
молчат. Целы ли они? И от Марка ни звука. Что с ним?.. В августе Анюта,
именующая теперь себя Игорем, писала, чтобы на Саблино больше ничего не
посылали. Почему? Охранка проследила их? Или перебрались в Питер? В таком
случае где их искать?..
Митя и Тоня после
освобождения из киевской тюрьмы переехали в Симбирск. Брат как будто получил
место санитарного врача в губернском земстве. Не уехали ли все к нему?..
Нет, в Симбирск они не рискнут.
В первые же дни отыщу.
Прежде всего – маму.
Восемнадцать лет за всеми
Ульяновыми ходят по пятам ищейки, жандармы бросают их в тюрьмы, гонят в ссылку,
«выдворяют» с обжитого места под гласный надзор. А мама, милая, заботливая
мама все носила и носила узелки к тюремным воротам, добивалась свиданий,
письмами старалась подбодрить. И никто из детей не видел слез на ее лице.
Вероятно, по ночам выплакивала их в подушку. Как только выдерживало
измученное сердце?! Успокаивающе улыбалась им, помогала, чем могла.
Разделяла их гнев...
«Да что это я все в
прошедшем времени? – слегка вздрогнул Владимир Ильич, прерывая тревожное
раздумье. – И сегодня помогает. И Анюта, и Маняша, и Марк, и Митя с женой –
все в меру возможностей содействуют революции, Ульяновы и Елизаровы иначе
не могут жить».
– Тебя волнует отсутствие
весточек от родных? – участливо спросила Надежда, положив руку на плечо
мужа. – Но товарищ, который встретит тебя в
Стокгольме, несомненно, привезет их адреса.
– Да, конечно...
Надежда оставалась в Женеве,
чтобы привести в порядок партийный архив и передать на хранение в надежные
руки.
– Буду ждать тебя, Надюша,
недельки через две. Не позже, – сказал Владимир, целуя жену на прощанье. –
Только с уговором...
– Не скучать? В этом я не
властна. Буду тосковать. И потихоньку завидовать тебе.
– Ну-ну... Не надо хандрить.
– Взял ее руки, посмотрел в глаза. – Ведь расстаемся ненадолго.
– Ты увидишь родных. Поцелуй
всех за меня. Увидишь нашего любимого...
– Горького?!.. Ты права. Вот
ему-то прежде всего хочется пожать руку. Столько лет восторгались каждой
его новой книгой, каждой строкой, а встречи судьба пока не подарила. А он
так крепко связал себя с рабочим классом. И на всю жизнь. Уверен в этом. И
в том, что дальше пойдем вместе. И ясно, жду встречи с Феноменом,
издательницей нашей «Новой жизни».
– Привет ей от меня. Самый
сердечный.
– Непременно передам. Мария
Федоровна редкая женщина. Смелая, преданная. Первая актриса в
Художественном, любимица публики, а вот все оставила – и вместе с Горьким к
нам. Представляю себе ханжески-презрительные взгляды людей ее прежнего
круга. Наверняка знакомые отказывались узнавать, отворачивались. А она с
гордо поднятой головой пошла в наш новый мир.
– Вот таких Горький и
называет…
– Да, да, Человеком с
большой буквы! Радостно, что и такие женщины идут в революцию!
***
Горький открыл дверь в
двухместное купе, посторонился:
– Входи, Маруся.
Помог раздеться и, стряхнув
капельки от растаявших снежинок, повесил шубку на плечики. Она, позабыв
снять горностаевую шапочку, порывисто повернулась, обхватила его шею и
поцеловала в губы.
– Вот мы опять вдвоем в
купе! Люблю так ездить с тобой!..
– Погоди, нетерпеливая.
Пальто мокрое, простудишься.
– Люблю, люблю! – повторяла
Мария Федоровна и, задыхаясь от счастья, продолжала целовать. – А ты?.. Ты
счастлив, что мы вместе? Любишь по-прежнему?
– Еще спрашиваешь!.. –
Горький сбросил пальто и прижал жену к груди. – Больше, чем раньше! Черт
знает как!.. И слов не подберу... Ей-богу, правда!
Мокрые усы щекотали шею,
голова Марии Федоровны запрокинулась, и шапочка свалилась на сиденье.
– Верю, верю... Чем дальше,
тем больше... Хотя ты так часто продолжаешь писать в Нижний...
– Не надо, Маруся, об этом.
Там сын, маленькая Катюшка... Мы же уговаривались...
– Извини, Алеша… Сама не
знаю, как вырвалось...
– Я детей люблю. Очень
люблю. Буду заботиться…
– И я своих тоже. Будут
приезжать к нам.
– Да, да. Обязательно. И
непременно. Ты у меня такая сердечная... Необыкновенная...
Горький провел рукой по
золотисто-каштановым волнистым волосам Марии, про себя отметил: «Какие
пышные! Без всякой завивки! И вся она, Человечинка, красивая! Даже не
столько телом, сколько душой. Единомышленница моя!»
Мария знала, что мужу
нравится ее длинное платье из черного бархата, и даже в дорогу надела его.
На груди сияла бриллиантовая искорка золотого медальона – тоже для него.
Поезд отошел от станции, они
сели друг против друга, и Мария Федоровна все так же не умолкала ни на
минуту:
– Знаешь, Алеша, почему я
так люблю эти наши поездки вдвоем в Питер? Только вдвоем в купе. Когда мы
всей труппой ехали на первые гастроли, поезд вот так же мчался сквозь ночь.
После ужина все заснули, а я почти до утра не сомкнула глаз – думала о
тебе. Вспоминала все, начиная с первой встречи в Севастополе. Помнишь? Я
ведь еще тогда...
– И я, Маруся, тогда же... С
первого взгляда... Только не решался говорить, чтобы ты не оттолкнулась.
Чтобы не нарушилось приятельство... Чтобы видеть тебя...
– Знаю, Алеша... А в ту ночь
в поезде мне было больно и обидно, что ты опоздал в Москву, что тебя не
было со мной в вагоне. Размечталась тогда. Хотелось, чтобы сказал свое
теплое, круглое волжское словечко:
«Хо-ро-шо!». И впервые, осмелев, назвал бы Марусей...
Постучал проводник,
предложил чаю и печенья. Они не отказались. Только пожалели, что разговор
прервался.
С тех пор, как они стали
невенчанными мужем и женой, Мария Федоровна пережила немало горьких минут.
Многие знакомые, в особенности из так называемого света, отвернулись от
нее, не подавали руки, не узнавали при случайных встречах. По-мещански
оскорбляли. Она говорила себе: «Ну и черт с ними!.. Зачем они мне?.. И не
виновата я, что так сложилась моя судьба... Я сожгла все корабли... Благо,
детей взяла к себе сестра. Как-то Алеша, чудачок, подчеркнул, что я жена
писателя Горького! Он еще не понимал, что у меня было свое имя. Все
бросила, чтобы жить для него. Быть прежде всего верным другом. И всюду
пойду за ним, буду оберегать его, сделаю для него все, что в моих силах.
Когда потребуется, то и поведу за собой. В малом и большом. В чем сумею.
Однажды это уже случилось, когда нужно было решить, с кем ему идти дальше.
Конечно, не с эсерами, куда его пытались залучить, и не с меньшевиками…»
Они уже несколько раз вот
так же ездили в Питер, но ей, Марусе, всегда казалось, что едут впервые. А
сегодня поездка особенная. Накопились дела по газете. Прежде всего, там
надо убрать номинального редактора, поэта Минского, и его декадентское
окружение. А самое главное и наиважнейшее – первое свидание Алеши с
Лениным.
Ради этого стоило в Москве
бросить все.
Владимир Ильич уже давненько
спрашивал у общих знакомых о Горьком: как его здоровье? что написал
новенького? какое у него настроение? Всякий раз благодарил за денежную
помощь газете «Вперед». Без его поддержки – кто знает, – могла ли газета
существовать. Ленин был уверен, что Горький, настоящий вдохновенный
революционный писатель, придет, непременно придет к большевизму.
А Алеша все медлил и медлил.
Не говорил о желании вступить в партию ни Красину, ни покойному Бауману.
Летом, отправляя свое первое коротенькое письмо Ленину, даже подчеркнул,
что не является членом партии, но Владимира Ильича назвал ее главой. Было
это уже накануне решительного шага. Вскоре Алеша сказал:
– Не надо, Маруся, больше
убеждать меня. В душе я давно большевик. С твоей легкой руки. С тех первых
номеров «Искры», которые ты давала мне. И ты знаешь, дело за вступлением в
одну из организаций.
Такой организацией и
оказалась редакция «Новой жизни». Хотя Алеша и мало бывал там, но уже
идейно близко сошелся с Воровским и Луначарским, с Бонч-Бруевичем и
Ольминским, с Красиным и Литвиновым. А завтра, она не сомневается,
подружится с самим Лениным.
Они уже давно без слов
понимали друг друга… Но, отодвигая пустой стакан, Мария напомнила:
– Надо хорошо выспаться.
Завтра день будет сверхзанятой! И как праздник!
– Я уже волнуюсь. Со многими
знаменитыми деятелями встречался – ничего, а тут... Вождь, рыцарь
революции!
– Он, Алеша, не рыцарь –
Человек. С большой буквы, как пишешь ты. На редкость простой человек.
– Давно ли приехал, а уже
столько статей в нашей «Новой жизни»! И каких статей! «Долой литераторов
сверхчеловеков! Литературное дело должно стать частью, – он подчеркивает, –
общепролетарского дела...» Хо-ро-шо!
– Запомнил!
– Такое не забывается. Удар
по либералам, последышам народников и декадентам!.. И когда он только
успевает...
Проводник принес белье,
хотел застелить постели, но Мария Федоровна, поблагодарив его, сказала:
– Я привыкла сама…
Продолжение
следует…
Версия для печати Обсудить на
форуме
|
