|
К
140-летию со дня рождения Владимира Ильича Ленина
Воспоминания Клары Цеткин о Ленине
Материал подготовила А.Лебедева
Окончание
Начало в
РК-15, 16, 17
…Я объяснила своему горячему другу, что не упускала
случая критиковать, возражать руководящим товарищам-женщинам и выступать в
отдельных местах. Но ведь ему известно, что нет пророка в своем отечестве и
среди своей родни. Своей критикой я навлекла на себя подозрение в том, что
«во мне ещё сильны пережитки социал-демократической позиции и старомодного
мещанства». Однако, в конце концов, критика не осталась напрасной. Вопросы
пола и брака больше не являются центральными в кружках и на вечерах
дискуссий.
Ленин продолжал развивать нить своей мысли.
– Знаю, знаю, – сказал он, – меня тоже в связи с этим
достаточно подозревают в филистерстве. Но я к этому отношусь спокойно.
Желторотые птенцы, едва вылупившиеся из яйца буржуазных воззрений, всегда
ужасно умны. Нам приходится с этим мириться, не исправляясь. Юношеское
движение тоже болеет современной постановкой вопросов пола и чрезмерным
увлечением ими.
Ленин сделал ироническое ударение на слове
«современной», в то же время как будто отмахиваясь от него.
– Как мне сообщили, вопросы пола также излюбленный
предмет изучения в ваших юношеских организациях. Говорят, что едва хватает
докладчиков по этому вопросу. Это безобразие особенно вредно для юношеского
движения, особенно опасно. Оно очень легко может способствовать чрезмерному
возбуждению и подогреванию половой жизни у отдельных лиц и повести к
расточению здоровья и силы юности. Вы должны бороться и против этого
явления. У женского и юношеского движения ведь не мало точек
соприкосновения. Наши товарищи-коммунистки должны всюду вести планомерную,
совместную с молодёжью, работу. Это возвышает и переносит их из мира
индивидуального материнства в мир материнства социального. Необходимо
содействовать всякому пробуждению социальной жизни и деятельности женщин,
чтобы они могли преодолеть узость своей мещанской, индивидуалистической
домашней и семейной психологии. Но это между прочим.
У нас тоже значительная часть молодёжи усердно
занимается «ревизией буржуазного понимания и морали» в вопросах пола. И,
должен добавить, значительная часть нашей лучшей, действительно
многообещающей молодёжи. Дело обстоит так, как вы только что указывали. В
атмосфере последствий войны и начавшейся революции старые идеологические
ценности рушатся, теряя свою сдерживающую силу. Новые ценности
выкристаллизовываются медленно, с борьбой. Взгляды на отношения человека к
человеку, на отношения мужчины к женщине революционизируются,
революционизируются и чувства, и мысли. Между правом личности и правом
коллектива, а значит, и обязанностями личности проводятся новые
разграничения. Это медленный и часто очень болезненный процесс исчезновения
и зарождения. Всё это касается и области половых отношений, брака, семьи.
Распад, гниение, грязь буржуазного брака с его трудной расторжимостью,
свободой для мужа и рабством для жены, гнусная лживость половой морали и
отношений наполняют лучших людей чувством глубокого отвращения.
…Изменившееся отношение молодёжи к вопросам половой
жизни, конечно, «принципиально» и опирается будто бы на теорию. Многие
называют свою позицию «революционной» и «коммунистической». Они искренне
думают, что это так. Мне, старику, это не импонирует. Хотя я меньше всего
мрачный аскет, но мне так называемая «новая половая жизнь» молодёжи, а
часто и взрослых, довольно часто кажется чисто буржуазной, кажется
разновидностью доброго буржуазного дома терпимости. Всё это не имеет ничего
общего со свободой любви, как мы, коммунисты, её понимаем. Вы, конечно,
знаете знаменитую теорию о том, что будто бы в коммунистическом обществе
удовлетворить половые стремления и любовную потребность так же просто и
незначительно, как выпить стакан воды. От этой теории «стакана воды» наша молодёжь
взбесилась, прямо взбесилась. Эта теория стала злым роком многих юношей и
девушек. Приверженцы её утверждают, что теория эта марксистская. Спасибо за
такой «марксизм», который все явления и изменения в идеологической
надстройке общества выводит непосредственно, прямолинейно и без остатка
исключительно только из экономического базиса. Дело обстоит совсем не так
уж просто. Некий Фридрих Энгельс уже давно установил эту истину, касающуюся
исторического материализма.
Я считаю знаменитую теорию «стакана воды» совершенно не
марксистской, и сверх того – противообщественной. В половой жизни
проявляется не только данное природой, но и привнесенное культурой, будь
оно возвышенно или низко. Энгельс в «Происхождении семьи» указал на то, как
важно, чтобы половая любовь развилась и утончилась. Отношения между полами
не являются просто выражением игры между общественной экономикой и
физической потребностью. Было бы не марксизмом, а рационализмом стремиться
свести непосредственно к экономическому базису общества изменение этих
отношений самих по себе, выделенных из общей связи их со всей идеологией.
Конечно, жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при
нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из лужи? Или даже
из стакана, край которого захватан десятками губ? Но важнее всего
общественная сторона. Питьё воды дело действительно индивидуальное. Но в
любви участвуют двое, и возникает третья, новая жизнь. Здесь кроется
общественный интерес, возникает долг по отношению к коллективу.
Как коммунист, я не питаю ни малейшей симпатии к теории
«стакана воды», хотя бы на ней и красовалась этикетка «освобождённая
любовь». Вдобавок, она и не нова, и не коммунистична. Вы, вероятно,
помните, что эта теория проповедовалась в изящной литературе, примерно, в
середине прошлого века как «эмансипация сердца». В буржуазной практике она
обратилась в эмансипацию тела. Проповедь в то время была талантливее, чем
сейчас, как обстоит дело с практикой – не могу судить.
Не то чтобы я своей критикой хотел проповедовать аскетизм.
Мне это и в голову не приходит. Коммунизм должен нести с собой не аскетизм,
а жизнерадостность и бодрость, вызванную также и полнотой любовной жизни.
Однако, по моему мнению, часто наблюдаемый сейчас избыток половой жизни не
приносит с собой жизнерадостности и бодрости, а, наоборот, уменьшает их. Во
время революции это скверно, совсем скверно.
Молодёжи особенно нужны жизнерадостность и бодрость.
Здоровый спорт, гимнастика, плавание, экскурсии, физические упражнения
всякого рода, разносторонность духовных интересов, учение, разбор,
исследование, и всё это по возможности совместно! Всё это даёт молодёжи
больше, чем вечные доклады и дискуссии по вопросам пола и так называемого
«использования жизни»…
Несдержанность в половой жизни буржуазна: она признак
разложения. Пролетариат – восходящий класс. Он не нуждается в опьянении,
которое оглушало бы его или возбуждало. Ему не нужно ни опьянения половой
несдержанностью, ни опьянения алкоголем. Он не смеет и не хочет забыть о
гнусности, грязи и варварстве капитализма. Он черпает сильнейшие побуждения
к борьбе в положении своего класса, в коммунистическом идеале. Ему нужны
ясность, ясность и ещё раз ясность. Поэтому, повторяю, не должно быть
никакой слабости, никакого расточения и уничтожения сил. Самообладание, самодисциплина
– не рабство, они необходимы и в любви.
ЛЕНИН И МАССЫ
Когда я вспоминаю наши беседы с Лениным, его слова живы
во мне, словно я их слышала сегодня, во всех них выступает одна характерная
черта великого революционного вождя. Это глубина его отношения к широчайшим
массам трудящихся, в особенности к рабочим и крестьянам.
Ленин был проникнут сердечным, искренним сочувствием к
этим широким массам. Их нужда, их страдания, от болезненного булавочного
укола до жестоких ударов дубиной, в их повседневной жизни, всё это болью
отзывалось в его душе. Каждый отдельный случай, о котором он узнавал,
свидетелем которого он был, являлся для него отражением участи многих,
бесчисленных. С каким волнением рассказывал он мне в начале ноября 1920 г. о крестьянских
ходоках, незадолго перед тем побывавших у него:
– Они были в лохмотьях, с тряпками на ногах и в лаптях.
При теперешнем ненастье! Ноги их совсем промокли, посинели, замёрзли.
Разумеется, я распорядился, чтобы им принесли обувь из военного склада. Но
разве этим поможешь? Тысячи, десятки тысяч крестьян и рабочих ходят теперь
с израненными ногами, невозможно всех их обуть за счет государства. Из
какого глубокого и страшного ада должен подняться, выбиться наш бедный
народ! Дорога к его освобождению значительно труднее, чем дорога вашего
германского пролетариата. Но я верю в его героизм, он выбьется!
Ленин говорил сначала тихо, почти шепотом. Последнюю
фразу он произнёс громко, сжав губы, с выражением твёрдой решимости. После
нескольких дней пребывания в Иваново-Вознесенске, приблизительно в тот же
период, я должна была ему сообщить о полученных мною незабываемых
впечатлениях: о происходившей там окружной конференции, о собрании в
переполненном театре и царившем там настроении, о посещении детских домов и
большой текстильной фабрики, где работают преимущественно женщины.
Ленин в особенности интересовался тем, что я видела и
переживала среди маленьких детей и подростков, подробно расспрашивал. Я
рассказала ему, как обступили меня работницы и засыпали вопросами о положении
их сестер в Германии, и как они к заключение сказали:
– Взгляни на наши голые и израненные ноги. У нас только
лапти. Холодно, и нужно ходить на работу. Передай Ленину, что мы будем
очень рады, если удастся получить на зиму хорошую обувь. И хлеба побольше
бы нам дали! Но передай ему, что мы и без этого продержимся, даже если ещё
в чём будет нужда.
Ленин слушал меня с большим вниманием. На лице его
отражалось сострадание.
– Я знаю, как терпят и переносят лишения эти бедняки! – воскликнул
он. – Страшно, что Советская власть не может сразу помочь. Наше новое
государство должно сначала отстоять своё существование, выдержать борьбу.
Это требует огромных жертв. Но я также знаю, что наши пролетарки выдержат.
Это героини, великие героини. Их освобождение не падает им, как подарок с
неба. Они его заслуживают, они покупают его своими жертвами, расплачиваются
своей кровью даже тогда, когда они не стоят перед винтовками белых.
Ленин был проникнут глубоким, сокровенным пониманием
душевных страданий подневольного человечества, изнывающего в тисках
отживших общественных и бытовых форм. Но как ни сильно было сострадание
Ленина к тяжёлой участи масс, этим одним никоим образом не исчерпывалось
его отношение к массам. Это отношение не было основано, как у многих, на
слезливом сочувствии, оно имело твёрдые корни в его оценке масс как
исторической революционной силы. В эксплуатируемых и подневольных Ленин
видел и ценил борцов против эксплуатации и порабощения, а во всех борющихся
он видел и ценил строителей нового общественного строя, несущего конец
всякой эксплуатации и порабощению человека человеком. Разрушение старых
устоев гнета и эксплуатации, как дело масс, стояло для него в тесной связи
с созданием строя без гнёта и эксплуатации, являющегося также делом масс.
Для Ленина, как он однажды мне сказал, уже недостаточно
было одного «количества массы» для освободительного дела пролетарской
революции, пересоздающей мир; он считал необходимым «качество в
количестве». Революционная масса, победоносно разрушающая старое и
долженствующая создать новое, не была для Ленина чем-то серым и безличным,
рыхлой глыбой, которую может лепить по своему желанию маленькая группа
вожаков. Он оценивал массу как сплочение лучшего, борющегося, стремящегося
ввысь человечества, состоящего из бесчисленных отдельных личностей. Нужно
будить чувство и сознание этого человечества, развивать и поднимать
пролетарское классовое самосознание на высшую ступень организованной
активности.
Ленин, воспринимавший массу в духе Маркса, придавал,
разумеется, огромное значение её всестороннему культурному развитию. Он
считал его величайшим завоеванием революции и верным залогом осуществления
коммунизма.
– Красный Октябрь, – сказал он мне однажды, – открыл
широкий путь для культурной революции величайшего масштаба, которая
осуществляется на основе начавшейся экономической революции, в постоянном
взаимодействии с ней. Представьте себе миллионы мужчин и женщин,
принадлежащих к различным национальностям и расам и стоящих на различных
ступенях культуры, все они теперь устремились вперёд, к новой жизни.
Грандиозна задача, стоящая перед Советской властью. Она должна за годы, за
десятилетия загладить культурный долг многих столетий. Кроме советских
органов и учреждений, действуют для культурного прогресса многочисленные
организации и объединения учёных, художников и учителей. Громаднейшая
культурная работа проводится нашими профсоюзами на предприятиях, нашей
кооперацией в деревне. Активность нашей партии живёт и проникает повсюду.
Делается очень многое, наши успехи велики в сравнении с тем, что было, но
они кажутся маленькими в сравнении с тем, что предстоит сделать. Наша
культурная революция только началась.
Случайно Ленин коснулся обсуждения одной блестящей
балетной постановки в Большом театре.
– Да, – с улыбкой заметил он, – балет, театр, опера,
выставки новой и новейшей живописи и скульптуры – всё это служит для многих
за границей доказательством того, что мы, большевики, вовсе не такие
ужасные варвары, как там думали. Я не отрицаю этих и подобных им проявлений
общественной культуры, я их вовсе не недооцениваю. Но, признаюсь, мне
больше по душе создание двух-трёх начальных школ в захолустных деревнях,
чем самый великолепный экспонат на выставке. Подъём общего культурного
уровня масс создаст ту твердую, здоровую почву, из которой вырастут мощные,
неисчерпаемые силы для развития искусства, науки и техники. Стремление
создавать культуру, распространять её у нас необычайно сильно. Нужно
признать, что при этом у нас делается много экспериментов, наряду с серьёзным
– у нас много ребяческого, незрелого, отнимающего силы и средства. Но,
по-видимому, творческая жизнь требует расточительности в обществе, как и в
природе. Самое важное для культурной революции со времени завоевания власти
пролетариатом уже имеется: это пробуждение, стремление масс к культуре.
Растут новые люди, созданные новым общественным строем и творящие этот
строй…
Версия для печати Обсудить на
форуме
|
